Потом, когда все остальные ушли, Наоко приготовила мне немудрящий ужин, притащила какие-то растения для очистки ауры, а Зигги заглянул ближе к вечеру, чтобы убедиться, что я снова в своем уме. К моему слабому, но все же удивлению, Бажена оказалась права. Уже на следующий день, я могла соображать и все еще откликалась на имя «Ника». Правда, все попытки поразмыслить о чудовище, которым я была в позапрошлой жизни, заканчивались горькими рыданиями. В конце концов, я решила на время «забыть» эту тему, свыкнуться для начала с самим фактом кармических долгов профессора на моем счету, а уже потом пытаться очистить жизнь.
Зигмунд навещал меня часто в те дни. Я рассказала ему о профессоре, часто прерываясь, чтобы пролить очередной кубометр слез. Мало-помалу здравый смысл возвращался в мою черепушку. Я хотела спросить у Зигги: может быть, вся эта логика и холодный расчет – своеобразное наследие монстра внутри меня? Но не спросила – побоялась, что опять начну реветь, и мои глаза окончательно превратятся в две распухшие красные устрицы.
Когда мне полегчало, я решила повидать Данте. Подкараулив его после занятий в башне Ворона, прямо спросила:
- Что за средство?
Тонкие губы Данте растянулись в улыбке, которая мне не предвещала ничего такого, что нормальные люди могли бы назвать «достойным способом времяпрепровождения». Впрочем, ничего достойного мне и не требовалось.
Данте пригласил меня в гости. В свой личный парадиз. Или ад, это кому как больше нравится.
То, что было потом, я не то чтобы плохо помню… Скажем так: я могла бы описать все это в своем дневнике, возможно, когда-нибудь, лет через тысячу, а потом зарыла бы дневник в самом заброшенном из необитаемых миров. Нет, сначала я бы сожгла дневник, а пепел закопала.
Утром, когда я проснулась в незнакомой комнате на непривычной кровати, меня мутило. Сопящее рядом тело Директора ада навело на мысли о перечне смертных грехов, а к тошноте добавился еще и нервный озноб. Слава Вселенной, мы были одеты... Вспомнить бы хоть что-то обнадеживающее!
Я аккуратно сползла с огромного полигона, застеленного темно-бордовым бельем, и на цыпочках вышла из комнаты в поисках ванны.
- Справа, - раздался из-за стены сонный голос Данте. Затем все стихло – Директор Ада спал, как младенец.
Когда я привела себя в порядок, насколько это вообще возможно в несвежей одежде, Данте уже вовсю разгуливал по своему странному дому в одном полотенце на бедрах. Стараясь не смотреть на полуголого Директора ада, я попробовала наладить светскую беседу, но так и не смогла придумать тему. Сколько сейчас времени и какая погода, я не имела понятия, новостей никаких не вспомнила, а о чем обычно говорят в загробной жизни души, которые провели развеселую ночь вместе, даже не предполагала. Мой взгляд упал на идеально белую стену – в доме Данте вообще все стены были идеальные и белые.
- У тебя симпатичный дом, - осенило меня.
- Угу, - промычал довольный Данте, отпивая из оставленной кем-то вчера чашки остывший кофе. – Ты вчера уже говорила.
Поняв, что Директор Ада не собирается поддерживать мои жалкие усилия по налаживанию диалога, я вздохнула.
- Слушай, - неуверенно начала я. – Мы вчера хорошо провели время. Наверное. Если честно, я с трудом припоминаю, что там было…
- Да классно было! – перебил меня Данте с улыбкой в сорок семь зубов и присел на спинку роскошного белоснежного кресла таким образом, что полотенце едва не сползло ниже ватерлинии. Я поспешила отвернуться, и Данте, видимо, сжалился. – Брось, Ника. Все было в высшей степени прилично, не переживай. Пара бокалов амбозии, разговор по душам. Ну подумаешь, хватила лишку…
И Данте кратко, но емко пересказал мне все то, что я вытворяла накануне в святая святых Директора Ада. Стыд-то какой! Я закрыла лицо руками, бормоча что-то про ужасы и кошмары.
- Ты что конкретно имеешь в виду, - полюбопытствовал Данте, - как ты заставила мою Дверь распевать с тобой Марсельезу?
Я застонала. Так вот что за мотивчик с утра крутится в голове! Кажется, тогда мы поднимали тост за освобождение жизней… Данте, делая вид, что не замечает моего стыда, продолжал:
- Или может ты о милашке палаче-Рохасе? Он до сих пор, наверное, краснеет, вспоминая как ты нахваливала его руки после массажа головы. Мне запомнилась «мускулистая длань брутальности» и «пальцы нежного труженика».