Мне хотелось присесть на скамейку где-нибудь на бульваре и неделю не сходить с места, наблюдать жизнь, которая казалась навсегда утраченной. Но мысли о проклятии, об ужасающем наследии Профессора в моей душе заставляли идти вперед. Наконец, ящерка замигала так часто, что я остановилась, внимательно оглядывая улицу. Сердце екнуло, когда взгляд упал на вывеску, скрытую наполовину роскошным кустом цветущего гибискуса: «Мастерская инженера Нежданова».
С колотящимся сердцем я прошла сквозь темное помещение, очевидно служившее для приема посетителей, прямо к черному входу. Дверь выходила на задний двор, достаточно просторный, чтобы на нем могло разместиться небольшое собрание ретро-автомобилей, электроприборов и еще бог весть какой рухляди, в которой проявлялся легендарный коллекционерский антиталант деда. Самого хозяина свалки я безошибочно распознала по клетчатой рубашке и видавшему виды шлему для сварки. Дед сосредоточенно что-то срезал, вооружившись «болгаркой», с безнадежно проржавевшей трубы. Снопы оранжевых искр сыпались во все стороны, но меня это не пугало.
- Деда, привет! – весело крикнула я.
В следующую минуту мой любимый старик сжал меня в объятиях, да так, что я едва могла дышать.
- Клубничка, как же я рад тебя видеть! – воскликнул дедушка, снимая шлем для сварки. Слова застряли у меня в горле.
4
- Что, помолодел? – засмеялся молодой мужчина, которого я только что назвала своим дедом.
Я не нашла, что ответить. Звонкий голос, добрые карие глаза – все это было мне хорошо знакомо, но «дедушка» со времени нашей последней встречи скинул лет тридцать, как минимум. Ни следа от седины и морщинок, ну разве что осталась на лице парочка моих самых любимых, в уголках смеющих глаз и губ.
Пока я приходила в себя и привыкала к новому облику дедули, он проводил меня в уютную гостиную с большим окном, выходящим на бульвар. Усадил в мягкое кресло и налил большой стакан мутно-желтого лимонада. Наконец, я осознала, что в ЦИКе меняется не только моя внешность, а дедушке, наверное, было бы некомфортно жить свою вечную жизнь в облике пенсионера.
- …когда придет твоя бабуля, - мое сознание выхватило лишь последние слова деда.
- Что, прости? – переспросила я.
- Удивишься еще больше, говорю, когда бабушка вернется, - со смехом повторил дед. – Ну а пока ее нет – рассказывай. Что тебя привело в Город?
Я рассказала о Фестивале и, замявшись, о Профессоре. Для признания в кошмарных поступках своего «позапрошлого», мне пришлось собрать в кулак всю силу воли. Дедушке даже в глаза было стыдно смотреть. Он терпеливо выслушал до конца, до того самого момента, когда я обнаружила, что браслет светится у кулона с шестеренкой.
- Я знал, что ты умница, - в тихом голосе дедушки слышалась гордость. Это показалось мне совсем неуместным, особенно после рассказа о деяниях Профессора. Я удивленно посмотрела на доброго, слишком доброго мужчину, сидевшего в кресле напротив.
- Прежде, чем мы навсегда разберемся с этой проблемой, я хочу задать тебе только один вопрос, - произнес дедушка. – Как думаешь, почему он все это делал?
Я поняла, что речь идет о ненавистном мне Профессоре. В голове вспыли сцены из его – или моего? – детства. Средний сын в многодетной семье бюргеров, замученная бытом и постыдными побоями мужа мать, безразличный отец, который больше всего на свете любил охоту и шнапс. Чучела зверей в отцовском кабинете, замученный незаметно ото всех котенок младшей сестры, случайный перелом двух пальцев на детской ноге, который никто в семье не заметил, - будущий Профессор тогда сам накрепко обмотал ступню веревкой и больше месяца ходил в школу, превозмогая боль. О ранах, ссадинах, обидах, боли в семье говорить было не принято: настоящие мужчины не плачут. Именно так сказал бы отец и жестоко высмеял бы сына, а возможно и прошелся бы кожаным ремнем по спине, как не раз уже бывало. Переезд в интернат в двенадцать лет мальчишка принял, как подарок небес. Отныне никто не станет над ним смеяться. Обид и боли больше не было. Осталась одна злость - и радость от того, что мучается кто-то другой, не он.