– Как ты нашел меня? – с трудом соображая, спросила я.
- Твой друг подсказал, - ответил Давид и мельком оглядел меня, покрывшуюся гусиной кожей. - Здесь холодно. Идем. Я знаю одно место, там можно досмотреть концерт и не околеть при этом. Кстати, выглядишь потрясающе.
Он посмотрел, кажется, прямо в мою душу и протянул руку. Я молча сжала теплую ладонь и последовала за ним: он мог бы отвести меня прямо в адское пламя – я и тогда бы не сопротивлялась.
Мы покинули пределы фестивальной зоны. Об этом я догадалась, когда свет прожекторов перестал слепить глаза и остался позади. Давид показал небольшой транспортер, прятавшийся в аллее примыкавшего к пляжу сквера. Мы перенеслись к подножию высоченной башни, напоминавшей скорее оплавленную восковую свечу со слегка завалившейся верхушкой. Вместо огонька «свечу» венчала сфера, светящаяся глубоким лиловым светом.
- Где мы? – спросила я.
- Это Башня Мечтателей, - объяснил Давид, открывая передо мной закругленную сверху деревянную дверь, украшенную затейливыми растительными узорами и витражным стеклом с изображением маков.
Мы прошли в просторный холл, от пола до потолка расписанный причудливыми цветами и фантастическими насекомыми. Вверх уходила прихотливо изогнутая лестница из зеленоватого камня, но мы воспользовались лифтом.
- Приятный запах, - заметила я, чтобы не чувствовать себя так неловко рядом с юношей в тесном лифте. В воздухе на самом деле носился стойкий лилейный аромат.
- Постарайся не вдыхать слишком много. Это индийский дурман, - Давид указал на белый цветок-граммофончик, нарисованный на стене лифта. – Сильный галлюциноген.
- А что здесь вообще происходит? – заинтересовалась я.
- Здесь спят Мечтатели, - пояснил Давид. – Это души, в которых особенно сильна энергия Творения. Они мечтают будущее Земли.
- Ого, - глубокомысленно протянула я. – А откуда ты знаешь это место?
- Ну, я же Мусагет, вдохновлять - моя работа, - в голосе друга я безошибочно распознала смущение. – Прихожу сюда иногда, подворовываю идеи для земных мастеров. Чтобы людям потом показалось, что это она сами все придумали.
- А если по-честному, то ты помогаешь этим Мечтателям видеть сны, так ведь? – «уточнила» я. Заподозрить в воровстве идей принципиального художника и непримиримого борца за чистоту стиля я не могла даже в страшном сне.
Давид неопределенно дернул плечом и снова улыбнулся.
- Рад тебя видеть, - просто сказал он.
В этот момент на мою удачу лифт остановился.
- Приехали, - радостно сообщил Давид. – Пройдемте в бельэтаж, сударыня.
Двери лифта распахнулись, выпуская нас в фойе, откуда расходилось несколько коридоров. Давид повел меня в тот, что уходил чуть левее.
Еще десяток шагов – и мы вышли на небольшую террасу, стилизованную под укромный грот. Грубо стесанные каменные стены, увитые кое-где нежно-лиловыми ипомеями и плющом, освещались несколькими шаровидными светильниками. Янтарный свет напоминал сияние Центрального Портала, куда я прибыла сегодня утром, не предполагая, чем закончится этот день. У высокого каменного ограждения стояла пара низких и очень широких кресел, обитых бледно-зеленым бархатом. При желании, я могла бы прилечь в таком кресле, свернувшись клубочком, не то, что сидеть. В «грот» не задувал ветер, зато открывался волшебный вид на все побережье и озеро, сияющее огнями. Лучшую ложу для созерцания концерта было сложно себе представить. Давид предусмотрел даже теплые пледы.
- Ты это заранее продумал? – покосилась я на друга.
- Хотел сделать тебе сюрприз, - серые глаза смотрели на меня серьезно и обезоруживающе честно.
До меня донеслись первые аккорды музыки, шоу продолжалось, но смотреть хотелось только на Давида. Взяв себя в руки, я отошла к краю террасы.
Во втором акте пришла пора Венеры и Федерико удивлять. Они устроили визуальное шоу, повествующее об экзотических мирах ЦИКа. Это было захватывающе, чудесно, но я никак не могла сосредоточиться на представлении. Давид стоял рядом, и каждая клеточка моей кожи кричала об этом, каждый луч ауры стремился к нему. Я не могу так, это невозможно удерживать внутри и не умереть. Это еще сложнее, чем признаться в любви без всякой надежды на взаимность и дать себя ранить в самое сердце, а именно так я и понимала тогда долг Сельмы.