Послышался мягкий колокольный звон. Тут же открылась дверь, явился Чан. Соня быстро спрятала тетрадь и медвежонка под подушку. Слуга сделал вид, что ничего не заметил.
– Госпожа, пора обедать. Хозяин велел передать, он сожалеет, новой одежды для госпожи пока нет. Переодеться к обеду нельзя. Оплошность будет исправлена скоро.
Слуга говорил по-немецки. Этот язык он знал лучше других, фразы выговаривал старательно, четко, почти без ошибок.
– Скоро? – переспросила Соня. – Значит, мы причалим?
– Прошу, госпожа, – Чан испуганно стрельнул на нее блестящими черными глазами, – хозяин ждет, все собрались.
Небольшая кают-компания была обставлена старинной мебелью темного дерева. На полу мягкий вишнево-синий ковер. Между двумя круглыми иллюминаторами буфет, у стены диван, обитый синим бархатом. Посередине круглый обеденный стол под белой скатертью, тарелки, приборы, хрустальные бокалы, свечи в бронзовых подсвечниках, китайская фарфоровая ваза со свежими чайными розами.
У двери стояли двое слуг в такой же белоснежной униформе, как Чан. Худой длинный мужчина неопределенного возраста, беловолосый краснолицый альбинос, с салфеткой, перекинутой через руку, и крупный, болезненно полный чернокожий мальчик не старше шестнадцати. Слуги низко поклонились, и Соня заметила на гладко обритом шоколадном темени мальчика аккуратный крестообразный шрам. Ромбовидный участок кожи вокруг шрама ритмично пульсировал, как младенческий родничок.
У стола стояли трое мужчин. Двое в морской форме, один в джинсах и толстом бежевом свитере с высоким воротом.
– Добро пожаловать в нашу маленькую дружную семью, – сказал Хот. – Знакомьтесь, господа. Это Софи.
Все трое улыбнулись и слегка поклонились.
– Софи, позвольте представить вам нашего капитана. Господин Уильям Роуд.
Капитан был пожилой, краснолицый, с зелеными глазами и круглой рыжеватой бородкой. Он пожал Соне руку, подмигнул, улыбнулся и сказал по-английски странно высоким, почти женским голосом:
– Моя дорогая леди, для вас я просто Уилли. Рад видеть вас на нашем скромном судне. Как поживаете?
Опять этот едва уловимый запах тухлой рыбы изо рта, как у Фрица Радела, как у Хота.
Второй, в форме, был штурман, испанец Антонио Родригес, лет сорока, худой, узкоплечий, с широким костистым лицом. Кожа туго обтягивала скулы и сухо блестела, словно покрытая слоем лака. Остатки каштановых волос зачесаны наискосок, поверх лысины. Карие выпуклые глаза бессмысленно уставились на Соню из-под пышных женских ресниц. Тонкие бледные губы растянулись, как резиновые, в плоской улыбке. Рукопожатие было слабым и влажным. Он произнес длинный замысловатый комплимент, мешая английские слова с испанскими, что-то о женской красоте, которая, как путеводная звезда, освещает путь одинокому кораблю в ненастной океанской ночи.
Тот же запах. Соня отвернулась и подумала, что не сумеет ни кусочка съесть за этим столом.
Третий, в свитере, был судовой врач, американец Макс Олдридж. Невысокий, коренастый, обритый наголо, с молодым загорелым лицом и яркими голубыми глазами. Он близоруко щурился и показался Соне чуть живее и натуральней остальных.
– Рад познакомиться. Как вы себя чувствуете?
После крепкого рукопожатия он не отпустил Сонину руку, а зачем-то стал считать пульс, приложив пальцы к запястью.
– Благодарю вас, я в порядке, – сказала Соня.
– Да, я вижу. Восемьдесят ударов в минуту. Совсем неплохо.
В комнате был всего один стул. Его занял Хот. Остальные стояли. Соня оказалась между капитаном и доктором. Чан и чернокожий мальчик внесли закуски. Зеленый салат, ветчина, несколько сортов колбасы, паштеты, рыба.
Хот взял у черного мальчика бутылку, разлил белое вино по бокалам.
– Ваше здоровье, господа.
Все как по команде чокнулись и выпили. Соня только сделала вид, что глотнула.
– Может, вы хотите воды? – тихо спросил доктор.
– Да, пожалуйста.
Он налил ей из хрустального кувшина.
– Вам надо сейчас больше пить, чтобы очистить организм. Почему вы ничего не едите?
– Как-то непривычно есть стоя. К тому же я хорошо позавтракала и еще не успела проголодаться.
– Я знаю, что в России вы занимались апоптозом. Мне было бы интересно поговорить с вами на эту тему.
– Только не за столом, умоляю! – Плоское лицо штурмана сморщилось в комической гримасе. – У вас, господа ученые, будет достаточно времени, чтобы поболтать всласть о ваших неаппетитных медицинских забавах.
Соня застыла с бокалом воды у рта, не в силах оторвать взгляда от лица испанца. Тонкая кожа двигалась так, словно под ней не было мышц. Глаза стеклянно блестели.
– Не пугайтесь, это результат пластической операции, пересадки кожи после сильного ожога, – прошептал ей на ухо доктор, – в юности Антонио был красавчик и донжуан. Одна горячая португалка плеснула ему в лицо кислотой. К счастью, глаза уцелели, и даже выросли новые ресницы. С тех пор Антонио избегает женщин.
Только сейчас Соня поняла, чем этот доктор так существенно отличается от остальных. У него чистое дыхание. Нет этого гнилостного запашка, слабого, едва уловимого, но омерзительного.
– А у господина Хота что с лицом? – спросила она шепотом.
Хот услышал ее и произнес с печальным вздохом.
– Черная оспа. Я переболел в детстве, во время эпидемии 1835 года.
– Когда, простите?
За столом засмеялись. Соня задала вопрос очень тихо, однако все услышали. Чан внес большую фарфоровую супницу и, поставив ее на стол, тоже тихонько захихикал. Смеялся и доктор, при этом он ласково поглаживал Соню по руке.
– Не огорчайтесь, вы скоро привыкнете.
– Какие вы бессердечные, господа, – сказал Хот, – эпидемия черной оспы не повод для смеха. Она была величайшей трагедией. В Марбурге умерло тогда несколько тысяч человек. Никогда не забуду чудовищные волдыри на своем теле. Мои родители скончались одновременно в мучительных корчах у меня на глазах. Прислуга разбежалась. За мной ухаживала старушка монахиня, она спасла меня и поставила на ноги. Мой добрый ангел, сестра Катерина, да покоятся с миром ее благочестивые кости!