– «Подойдя к автомобилю, я услышал три резких звука, которые я принял не за револьверные выстрелы, а за обыкновенные моторные звуки. Вслед за этими звуками я увидел толпу народа, разбегавшуюся в разные стороны. Человека, стрелявшего в Ленина, я не видел. Я не растерялся и закричал: „Держите убийцу тов. Ленина!“ – и с этими криками побежал на Серпуховку, по которой в одиночном порядке и группами бежали в различном направлении перепуганные выстрелами и общей сумятицей люди».
– Ну и что? – Свердлов невозмутимо повел кожаным плечом. – Я лично не нахожу пока никаких несоответствий.
– Не находите? Ладно, читаем дальше!
«Я увидел бежавших двух девушек, которые, по моему глубокому убеждению, бежали по той причине, что позади них бежали другие люди, и которых я отказался преследовать. В это время позади себя, около дерева, я увидел с портфелем и зонтиком в руках женщину, которая своим странным видом остановила мое внимание. Она имела вид человека, спасающегося от преследования, запуганного и затравленного. Я спросил ее, зачем она сюда попала. На эти слова она ответила: „А зачем вам это нужно знать?“, что меня окончательно убедило в покушении этой женщины на тов. Ленина.
На Серпуховке кто-то из толпы в этой женщине узнал человека, стрелявшего в Ленина. После этого я еще раз спросил: «Вы стреляли в тов. Ленина?», на что она утвердительно ответила, отказавшись указать партию, по поручению которой стреляла. В военном комиссариате Замоскворецкого района эта задержанная мной женщина на допросе назвала себя Каплан и призналась в покушении на жизнь Ленина».
– Владимир Ильич, я же сказал, это черновики, – еще раз повторил Свердлов и нервно закурил.
– Яков, знаете, как это называется? Халтура! В одной руке зонтик, в другой портфель. А оружие она во рту держала? И дальше, там про какие-то гвозди, стельки. Ну что вы дымите и молчите? Объясните мне, главному персонажу сей исторической драмы, почему у опытной матерой террористки, которая от лица партии правых эсеров пришла меня шлепнуть, в ботинках были гвозди?
– Владимир Ильич, видите ли, когда ее привели в районный комиссариат, она сразу разулась, попросила что-нибудь положить в ботинки, пожаловалась, что изранила ноги гвоздями. Ну и какой-то красноармеец дал ей несколько бланков вместо стелек. А потом при повторном обыске на Лубянке нашли эти стельки и арестовали всех сотрудников комиссариата.
– Молодцы! Отличная работа! И что, сотрудники так и сидят? Или их уже выпустили?
– Конечно, Владимир Ильич, всех выпустили.
Ленин хмыкнул и опять уставился в бумаги.
– Всех. Замечательно. И лиц, задержанных на квартире номер пять, в доме десять по Большой Садовой, тоже выпустили? Ну, да, я вижу. «Давид Савельевич Пигит, беспартийный марксист и интернационалист. Имеет обыкновение после каждого незначительного акта против Совнаркома быть арестованным. Так, он был арестован после убийства графа Мирбаха и освобожден по просьбе ряда коммунистов. Ныне предлагаю освободить его без таковых ходатайств… Засаду с квартиры снять. Кингисепп, Петерс, Аванесов».
Он захлопнул папку и раздраженно отбросил ее прочь.
– Архиглупо, архинебрежно! Запомните, Яков, этой безобразной халтуры я никогда не читал, в глаза не видел! «Имеет обыкновение быть арестованным»! Умственные недоноски!
Свердлов хотел сказать еще что-то, но не успел. Ленин опять захохотал, замахал рукой.
– Все, идите, Яков, унесите это от меня подальше, иначе помру от смеха!
Свердлов взял папку со стола, сверкнул своими пенсне.
«Да, я знаю, меня здесь не должно быть», – хотел сказать Федор, но, разумеется, промолчал.
– Ушел, сволочь, – пробормотал Ленин, когда закрылась дверь, – и не куда-нибудь, а в мой кабинет. Засел там, как у себя дома, устроился основательно, с комфортом, распоряжается, руководит в свое удовольствие, Бончу сказал: видите, и без Ильича отлично справляемся. А Бонч, верный мой дружок, конечно, прибежал мне об этом доложить, чтоб поднять настроение. Троцкий заигрывает с англичанами, с американцами, у него своя отдельная игра, хитрая, умная. Соломку подстилает, чтоб мягче падать.
Он снова засмеялся, громко, на высоких нотах. Смех был похож на истерику. Но стих через минуту, когда в комнату вошла Крупская.
– Володя, что? Что опять случилось?
– Ничего, Надюша. Все в порядке.
Федор не знал, был ли между ними разговор о расстреле Фанни Каплан. Больше речи об этом не заходило. Вероятно, вождь легко убедил жену, что поспешная казнь – недоразумение, в котором виноват Свердлов.
– Ты же знаешь Якова, он человек решительный и жесткий. От ошибок никто не застрахован.
Надежда Константиновна сразу поверила и не стала задавать лишних вопросов. К тому же значительно более, чем судьба бедной слепой Фанни, ее волновали участившиеся визиты к вождю красавицы Инессы. В связи с нездоровьем и вынужденным заточением Ильич желал видеть «дорогого друга» почти каждый вечер.
Товарищ Инесса казалась бледной прекрасной тенью прошлого, разрушенного мира. В ней вопреки всему сохранилась отнюдь не большевистская женственность. Ее густые золотисто-каштановые волосы блестели. Улыбка открывала безупречные белые зубы. Родив пятерых детей, она умудрилась остаться легкой и стройной, как девочка. Ее тонкое, чистое, чуть ассиметричное лицо притягивало взгляд. Трудно было поверить, что это изысканное большеглазое создание имеет за плечами три тюремных заключения, полтора года ссылки в отдаленную глушь Архангельской губернии и побег из ссылки.
Рядом с Инессой хотелось пить маленькими глотками ледяное шампанское и бойко болтать о пустяках по-французски. Она была аристократически приветлива со всеми, включая охрану и прислугу. Она садилась за фортепиано, играла Бетховена, Шопена, Шуберта. Вождь слушал хмуро и напряженно, прикрыв лицо ладонью, как бы отгородившись от всех и от себя самого. Надежда Константиновна вздыхала, беспокойно ерзала в кресле. Мария Ильинична покачивала головой, поджимала губы, косилась на Крупскую то злорадно, то сочувственно.