– В любом случае обе пули удалить необходимо!
Розанов не участвовал в этом странном консилиуме. Он присел на край койки, стал считать пульс вождя.
– Зачем мучают? Убивали бы сразу, – громко произнес Ленин и закрыл глаза.
– Что вы, Владимир Ильич, дорогой вы наш, бесценный! Какие ужасные слова вы говорите! – воскликнул Бонч со слезой в голосе.
– Пульс 104, хорошего наполнения, температура нормальная, – спокойно объявил Розанов, – не вижу необходимости удалять пули. Владимир Ильич, они вас беспокоят?
– Нет. Нисколько не беспокоят. Совершенно не беспокоят. Наоборот, я к ним уже привык. Сроднился.
– Ну и славно. Товарищи, думаю, всем понятно, что случай у нас необычный. Перед нами огнестрельные поражения, чреватые самыми трагическими последствиями. Только человек особенный, исключительный, отмеченный судьбой может пережить такие ранения. Стойкость и мужество Владимира Ильича, его железное здоровье помогли ему преодолеть смертельную опасность, выдержать невыносимую боль. Одним словом, товарищи, чудо. Мы все свидетели чуда.
Розанов говорил выразительно и убежденно. Голос его звучал красиво, тембр был мягкий, глубокий, в самый раз для театральной сцены. Врачи слушали потупившись, не глядя друг на друга. Потом стало тихо. Тишина длилась минуты три, и было слышно, как тяжело сопит доктор Минц, как Бонч мнет свои пальцы, потрескивает суставами.
Наконец все ушли. Федор выключил верхний свет, накрыл настольную лампу шалью.
– Запри дверь, – донесся до него хриплый сдавленный голос, – запри, никого не пускай, не вздумай звать докторишек. Справишься сам. Справишься!
Удивительно, как Ильич сумел продержаться до ухода врачей. Тело его выгнулось дугой, начались судороги. Припадок был страшней и продолжительней всех прежних. Федор впервые решился впрыснуть небольшую дозу морфия. По счастью, он приготовил шприц и ампулу заранее, не пришлось выходить из кабинета. Там, за дверью, все еще слышны были шаги и голоса.
После припадка правая здоровая рука онемела. Нога тоже онемела. Федор принялся массировать безжизненные правые конечности, вождь бормотал:
– Смерть. Играю в жмурки со смертью. Доиграюсь.
Речь становилась все невнятней, какие-то слабые, мучительные звуки вместо слов. Кроме впрыскивания морфия, Федор решился дать таблетку веронала. Таблетка прыгала на языке, вождь едва сумел проглотить ее. Минут через тридцать заснул.
«Как бы не было паралича, правая половина тела отнялась, язык нехороший, и это бормотание», – думал Федор сквозь тяжелую обморочную дремоту.
Он прилег на пару минут на застеленную койку Надежды Константиновны и незаметно уснул.
Разбудил его солнечный свет и голос вождя. Было позднее утро. Ильич только что проснулся, бодрый, энергичный. Он сидел на койке, улыбался, требовал срочно умываться, чистить зубы, потом – крепкого кофе и свежих газет.
Вместе с газетами принесли папку документов. Завтрак подали в кабинет, письменный стол застелили салфеткой. Прихлебывая кофе, вождь углубился в чтение и вдруг вполне веселым голосом спросил:
– Федор, как думаете, сколько я протяну?
– Владимир Ильич, если вы будете соблюдать режим, меньше нервничать, вам станет лучше.
– Ха! Меньше нервничать! Каждый думает только о собственной шкуре, на общее наше дело всем давно наплевать! Я один должен это дерьмо расхлебывать. Помру, они разбегутся, как крысы, или глотки друг другу порвут.
Федор не знал, что сказать на это. Но вождь и не ждал от него никаких слов. Он выпустил пар и замолчал надолго, отложил газеты, раскрыл папку с машинописными страницами.
Федор осторожно заглянул через плечо. Это был перечень тех, кто уже сидел в тюрьме и кого должны были расстрелять в ближайшие сутки. Бывшие царские министры Протопопов, Щегловитов, Хвостов. Бывший директор департамента полиции Белецкий, протоиерей Восторгов и еще десятки людей. Вождь никогда не подписывал такие списки, просматривал и утверждал устно. На этот раз фамилий было много, он не стал читать до конца, взял другой список. Там перечислялись подлежащие немедленному аресту, подозрительные, чуждые, «прикосновенные» к контрреволюции.
Фамилии стояли в алфавитном порядке, и на первой странице Федор прочитал: «Данилова Татьяна Михайловна, 1898 г. р., из дворян. Муж – полковник Данилов П. Н., воюет у Деникина».
Глава девятнадцатая
Зюльт, 2007
Герда медленно прокатила тележку вдоль всех полок супермаркета и, когда оказалась у кассы, в тележке одиноко лежала пачка шоколадного печенья.
– Герда, дорогая, вы же не покупаете ничего мучного, кроме хлеба, вы все печете сама, – сказала кассирша, – и что-то важное вы наверняка забыли.
– А? Да, конечно, забыла. – Герда развернулась и толкнула тележку назад, в глубь торгового зала.
Там, у открытого холодильника, высокий худой старик в дутой синей куртке и капитанской фуражке внимательно разглядывал стаканчики с йогуртом. Герда бросила свою тележку, подошла, встала рядом. Старик хмуро покосился на нее. Она поймала его взгляд и широко, приветливо улыбнулась.
– Привет, Клаус. Опять оставил дома очки? Не можешь разглядеть дату изготовления?
– Здравствуй, Герда. Я не ношу очков. Я старый моряк, у меня отличное зрение, просто здесь пропечатано нечетко, но меня больше беспокоит не дата, а наличие консервантов. В газетах пишут, что консерванты очень вредная вещь.
Он поставил стаканчик на место, хотел достать другой из глубины холодильника. Пластиковые упаковки посыпались на пол.
– Ай, безобразие, все падает, что теперь мне делать? Еще заставят платить, а разве я виноват?
– Конечно, ты не виноват, Клаус. Ничего страшного, я тебе помогу.