Кровотечение прекратилось, только когда зажали артерию и несколько крупных вен. Торзионные пинцеты висели гроздьями в открытой ране. Разрез был достаточно глубок, но пулю найти не могли. Тане мешал живот. Не хватало света. От холода сводило руки.
— Федор, осторожно. Тут малоберцовый нерв, не повредите его. Папа, как ты? Андрюша, возьми папу за руку, считай пульс, как я тебя учила. Вслух считай! Марина, прекратите рыдать, уйдите и уведите няню. Приготовьте чаю, ему надо много пить. Няня, твоя клюква очень пригодится.
— Таня, там ничего не пульсирует! Папочка, ты меня слышишь? Папа!
— Обморок? — прошептал Агапкин.
— Что вы спрашиваете? Посмотрите зрачки, сами проверьте пульс! Кто тут хирург, я или вы?
Михаил Владимирович отключился всего на минуту. Агапкин ввёл ему камфоры подкожно, поднёс к носу нашатырь. Профессор открыл глаза, облизнул сухие белые губы, сипло спросил:
— Как у нас дела?
— Я её вижу! Пинцет, скорее! — крикнула Таня. — Куда подевался этот чёртов пинцет?! А вот он! Все! Зараза!
Таня торжественно подняла вверху руку с пинцетом, в котором был зажат окровавленный кусок свинца.
— Ну, папочка, посмотри-ка на неё, дуру, гадину, дрянь.
— Таня, ты бранишься, как сапожник, — чуть слышно прошептал Михаил Владимирович.
— Мм-м… — вместо ответа она вдруг странно, низко застонала и прикусила нижнюю губу до крови.
— Таня, что? — испуганно прошептал Агапкин, близко глядя ей в глаза.
Зрачки сузились. Несколько капель крови дрожало в уголке рта. Он услышал, как глубоко, часто она дышит.
— Ничего, — она расслабленно вздохнула и улыбнулась, — теперь шьём. Андрюша, принеси ещё свечей, света мало. Папа, ты хочешь сохранить этот большевистский сувенир? Или можно выкинуть?
— Оставь. Будешь сдавать экзамен по экстренной хирургии, покажешь, и сразу поставят отлично.
— Так ведь никто не поверит, что я сама вытащила.
На улице пальба звучала все реже, тише. Иногда строчили пулемёты и хлопали отдельные выстрелы.
Михаил Владимирович спал в гостиной, накрытый двумя одеялами. Забинтованная нога лежала на диванном валике. Таня, Андрюша и Агапкин пили чай тут же, в углу, у журнального стола. Няня молилась в своей комнате.
Кремль был занят большевиками. Командующий округом полковник Рябцев вёл переговоры с Военно-революционным комитетом. Он оставался в Кремле один, среди восставших солдат. Кремль был окружён юнкерами. Отряд под командованием полковника Данилова стоял у Троицких ворот. От Павла Николаевича не приходило никаких известий. Телефон молчал.
Глава шестнадцатая
В рабочем кабинете, на просторном письменном столе Петра Борисовича Кольта, были разложены портреты Светика, цветные и чёрно-белые, в мягких коричневатых тонах, стилизованные под старину. Светик в балетной пачке сидит на прямом шпагате. Светик на гнедом жеребце, в костюме для верховой езды. В вечернем платье. В майке и трикотажных шароварах у балетного станка. Видны капельки пота на лбу и тёмные мокрые пятна под грудью, на майке.
К каждому снимку было подколото скрепкой несколько рисунков, карандаш, пастель, акварель.
— У неё нет времени позировать, — объяснила Наташа, — мы заказали десяти художникам срисовать фотографии в разных стилях, в разной технике. Ты должен выбрать.
— Что? — спросил Пётр Борисович и сильно сжал виски ладонями.
У него раскалывалась голова. Он не спал всю ночь. Он в десятый раз вспоминал разговор с Агапкиным и пытался убедить себя, что старик бредит. Невозможно представить Ивана в роли убийцы, отравителя. Зубов разумный, трезвый, крайне осторожный человек. Он профессионал. Допустим, Лукьянов категорически отказался от сотрудничества. Ну и что? Поговорили и разошлись. Убивать зачем?
Всю ночь Пётр Борисович так беспокойно вертелся в постели, что сонная Жанна, прихватив подушку, ушла спать на диван в гостиную.
Когда утром у себя в приёмной Пётр Борисович увидел Наташу, он на миг пожалел, что не носит с собой пистолета или хотя бы газового баллончика.
— Иди, я сейчас, — сказал он, пропустил её в кабинет и плотно закрыл дверь.
— Простите, Пётр Борисович, я пыталась объяснить, что вы сегодня весь день заняты, — смущённо прошептала ему на ухо секретарша.
— Ничего, Тома, всё в порядке. Ты не виновата. Минут через двадцать зайдёшь и напомнишь, что мне пора выезжать в Кремль, на экстренное совещание у президента. Или нет, лучше скажи, что я улетаю.
— Куда?
— В Канаду. На Баффинову Землю. На остров Маврикий. В Мапуту.
— Мапута — это где?
— В ЮАР. Неважно. Можешь назвать любую точку мира, только подальше от Москвы.
— Пётр Борисович, мне кажется, лучше всё-таки совещание в Кремле.
— Ладно. Как знаешь. Через двадцать минут, не позже, поняла? Слушай, у тебя анальгину или чего-нибудь от головы нет?
Тома дала ему таблетки. Он проглотил сразу две, не запивая, и вошёл в кабинет.
— Светик хочет, чтобы ты отобрал самые лучшие рисунки для книжки. Она сказала, если что-то тебе особенно понравится, можно увеличить, взять в рамку и повесить здесь, в твоём кабинете.
— Хорошо. Оставь, я посмотрю.
— Смотри сейчас. В издательстве ждут.
— Послушай, но я не специалист, я, кажется, дал достаточно денег, чтобы книгу оформляли профессиональные художники.
— Светик считает, что у тебя безупречный вкус и гениальное коммерческое чутье.
Пётр Борисович покорно кивнул и стал перебирать картинки на столе.
«Поговорили и разошлись. Убивать зачем? Ведь это надо было заранее достать и взять с собой на встречу яд, не простой, не случайный, а из разряда сверхсекретных, из тех, которые разрабатываются в закрытых лабораториях спецслужб, не оставляют следов в организме и создают достоверную картину естественной смерти. Яд скрытого действия, так, кажется, их называют?»
— Вот, вот на эту картинку обрати внимание! Смотри, она здесь настоящая сказочная фея, прямо как будто сияние из глаз.
Он вздрогнул. Голос Наташи звучал у самого уха. Наташа уже не сидела в кресле, напротив, а стояла у него за спиной.
— Да, очень хорошая картинка, просто замечательная, — согласился Кольт.
«На самом деле, я не прослушивал все разговоры. Мне было некогда и лень. Я привык полностью доверять Ивану, иначе ведь невозможно. Глупый старик заразил меня своей профессиональной паранойей, теперь вот голова раскалывается, таблетки не действуют».
— Первую презентацию, закрытую, для узкого круга, можно провести во дворце графа Дракуловского, его как раз недавно отреставрировали. Там чудный парк, свежий воздух, можно устроить все в классическом русском стиле. Простые закуски — икорка, грибочки маринованные. Народный хор в костюмах, цыгане с медведем, катания на санях.
— Наташа, там музей. — Кольт закрыл глаза и принялся опять разминать виски.
— Ну и что? Я уже говорила с директором, вполне нормальная тётка, просит недорого. Петя, у тебя головка болит? Бедненький. Давай помассирую.
— Попробуй. Но только молча.
Когда верная Тома заглянула в кабинет и сообщила, что ему пора в Кремль, голова почти прошла. То ли таблетки подействовали, то ли Наташин массаж.
— Да, мне тоже пора, — сказала Наташа, — как раз через полчаса я обедаю Желатинова в «Метрополе».
— Кого?
— Ты не знаешь Желатинова? Он писатель, жутко раскрученный, председатель комиссии по премии «Шедевр века», член Общественной палаты и Международного клуба классиков. Сегодня я его обедаю, на той неделе везу в Милан, одевать. Что ты так смотришь? Думаешь, он поест, оденется и кинет нас?
— Нет. Разумеется, не кинет. Скажи, а на фига Светику литературная премия «Шедевр века»?
— Ну, как это — на фига? — обиделась Наташа. — Светик хочет!
Оказавшись дома, Пётр Борисович улёгся на диван в своём кабинете, надел наушники.
— Дмитрий Николаевич, вы что-нибудь рассказали дочери?