— Но, — черт побери, девушка-туземка, они вообще ни о чем таком не думают.
— Видимо, она думала.
— Некоторые касты не слишком нетерпимы в вопросах нравственности, но она хотела добиться всех прав. Я дал ей достаточно, чтобы обеспечить отъезд до появления ребенка, — продолжал он, распрямляя плечи. — Почему она не придет ко мне и не оставит Эвелин в покое? Эвелин никогда не причиняла ей вреда. Я мог бы выдержать, сколько бы она меня ни мучила, но это… это совсем другое дело.
Наш разговор был прерван появлением сиделки.
— К миссис Юстэйс возвращается сознание, — сказала она. — Я думаю, вам лучше зайти.
Мы вернулись в комнату больной, и мое профессиональное чутье мне подсказало, что это последняя вспышка угасающего пламени.
Миссис Юстэйс узнала своего мужа, когда он опустился возле нее на колени, но я не думаю, чтобы Тавернер или я для нее что-нибудь значили.
Она смотрела на него со странным выражением лица, как будто она никогда не видела его раньше.
— Я не думала, что тебе это нравится, — сказала она.
Казалось, ее слова привели его в замешательство, и он не знал, что ответить. Тогда она опять прервала молчание:
— О, Тони, — сказала она, — ей было только пятнадцать.
И тогда мы поняли, что она хотела сказать.
— Какое это имеет значение, любимая, — прошептал стоящий возле нее человек. — Забудь все это. Единственное, что от тебя требуется сейчас, — это стать здоровой и сильной, а тогда мы обо всем поговорим. Когда тебе станет лучше.
— Я не хочу, чтобы мне стало лучше, — донесся голос с кровати. — Все так… так не похоже на то, чего я ждала. Я не думала, что тебе это нравится, Тони. Но, очевидно, все мужчины одинаковы.
— Ты не должна принимать это так близко к сердцу, дорогая, — ответил мужчина сокрушенно. — Каждый там так поступает. Должен так поступать. Виноват климат. Никто об этом не думает.
— Я думаю, — произнес голос, донесшийся издалека. — И должны были бы думать другие женщины, если бы узнали. Мужчины достаточно благоразумны, чтобы не говорить об этом. Женщины не смогли бы этого вынести.
— Но она не была одной из наших женщин, дорогая.
— Но она была женщина, и я женщина, и это причиняет боль всему женскому роду. Я не умею этого четко выразить, но я ощущаю… я ощущаю это как оскорбление всего лучшего, что есть во мне.
— Что же делать мужчинам за границей? — безнадежно произнес мужчина. — Это расплата за Империю.
— Это проклятие Империи, — донесся далекий голос. — Не удивительно, что они нас ненавидят. Я всегда задавала себе вопрос, почему мы никогда не становимся их друзьями? Потому что мы не упускаем случая надругаться над их женщинами. Это то, что никогда не забывается.
— О, не говори так, Эвелин, — сказал мужчина срывающимся голосом.
— Я не говорю это тебе, Тони, — ответила она. — Я люблю тебя так же, как всегда, но ты не сможешь этого понять, вот в чем беда. Я не упрекаю тебя за то, что ты взял ее, но упрекаю, и горько, за то, что ты ее бросил.
— Боже правый, — произнес Юстэйс умоляюще, ища у мужчин поддержки, — кто может понять женщину?
— И она не упрекает тебя, — продолжал голос, — ни за то, что ты ее взял, ни за то, что бросил. Она любила тебя и она тебя понимала. Она говорит, что ничего другого она и не ожидала. Она осуждает только себя, она не сердится на тебя, но она умоляет тебя вывести ее из затруднительного положения, она просит исправить сделанное зло.
— Чего же она хочет? Я сделаю все на свете, лишь бы она оставила тебя в покое.
— Она говорит, — голос, казалось, проделал длинный путь, как будто она говорила по междугороднему телефону, — что душа, которая должна была появиться на свет через нее и тебя, очень возвышенная душа, по сути, Махатма, как она ее называет. Кто такой Махатма?
— Один из тех людей, кто причиняет неприятности. Не стоит говорить о нем. Продолжай. Что она хочет от меня?
— Она говорит, что благодаря приобретенным ею знаниям в прошлом, она была избрана, чтобы произвести его на свет, а так как он должен примирить Восток с Западом, Восток и Запад должны примириться в нем. Кроме того, он должен появиться в результате большой любви. Я рада, что это была большая любовь, Тони. Это очищает ее от греха и так или иначе делает лучше.
Юстэйс повернулся к нам, потрясенный.
— И так как это большая честь, она требует большой жертвы; она должна была отказаться от любви прежде, чем произведет его на свет. Я думаю, это всегда происходит именно так. Она говорит, что ей предлагали выбор: она могла получить любовь человека из своей среды, дом и счастье, или же это могла быть краткая любовь человека из западного мира для того, чтобы мог получить жизнь великий Миротворец, и она выбрала последнее. По ее словам, она знала, на что идет, но это оказалось тяжелее, чем она предполагала. Она покончила с собой именно потому, что ты ей послал так много денег, так как она знала, что это облегчило бы твою совесть, а она не хотела ничего тебе облегчать.