С ними был ребенок пяти лет, с черными, как смоль, волосами, темно-оливковой кожей, тоненькими ручками и ножками и парой синих, как море, глаз. Это были самые удивительные глаза, которые мне когда-либо приходилось видеть на лице ребенка. Их морская глубина соперничала с их синевой. Хотел бы я знать, что должна видеть душа, глядящая на свой родной Восток западными глазами.
Юстэйс отвел меня в сторону. Казалось, ему необходимо было открыть душу кому-нибудь, кто знает его историю. Показывая на ребенка и его мать, он сказал:
— Вы можете себе представить, что это означает для нас в нашем положении, а? Я беспокоюсь не о себе, — продолжал он, — но это так тяжело для нее. Вечное страдание. Муки, — добавил он.
Я услышал голос матери, обращающейся к Тавернеру:
— Вы тоже это заметили? — тихо говорила она. — Не чудо ли это? Что есть во мне, единственной из всех женщин, чтобы такое заслужить? — Затем, повернувшись к ребенку, она сказала:
— Знаешь ли ты, кто этот человек, дорогой?
— Да, — ответил тот. — Как я тебе говорил, он тоже один из Нас.
— Странный малыш, — сказал отец, гладя сына по голове. — Найдешь ли ты других своих друзей?
Зов моря
— Известно ли вам что-нибудь о стигматах? — спросил мой визави.
Это был слишком неожиданный вопрос в той обстановке, где мы находились, поразивший меня, как выстрел.
Я не смог уклониться от приглашения провести вечер со старым сокашником, который во время войны занимал скучную должность врача в бедном заведении. Должность, для которой, должен я сказать, он прекрасно подходил. И теперь я оказался с ним лицом к лицу за не слишком элегантным обеденным столом в его жилище в большой крепости из грязного красного кирпича, которая была видна на мили вокруг, возвышаясь над серым убожеством южного Лондона.
Я был настолько удивлен, что заставил его повторить вопрос, прежде чем смог на него ответить.
— Известно ли вам что-нибудь о стигматах? Истерических стигматах? — спросил он опять.
— Я видел симулируемые опухоли, — сказал я, — они довольно известны, но я никогда не видел настоящих поверхностных ран, какие предполагаются у святых.
— Чему бы вы могли их приписать? — спросил мой собеседник.
— Самовнушению, — ответил я. — Воображение бывает настолько живым, что оно и в самом деле воздействует на мышцы тела.
— Я столкнулся со случаем — это одна из моих подопечных, — который мне хотелось бы вам показать, — сказал он. — Очень любопытный случай. Я думаю, это истерические стигматы, никак иначе я их объяснить не могу. Девушка попала сюда пару дней назад с огнестрельной раной в плече. Она пришла, чтобы удалить пулю, но никак не могла объяснить, как она получила ранение. Мы приняли ее, но не смогли найти никакой пули, что весьма нас озадачило. Она была почти в помраченном сознании, что мы, естественно, объяснили потерей крови и поэтому оставили ее здесь. В этом, кажется, нет ничего необычного, кроме того, что мы не смогли найти пулю. Но такие вещи случаются и при самом лучшем оснащении, а наше далеко не такое. Но в этом случае есть что-то необъяснимое. Прошлой ночью, между одиннадцатью и двенадцатью, я спокойно сидел у себя, когда услышал пронзительный крик. Конечно, здесь, в таком районе, в этом нет ничего необычного. Но через минуту или две мне позвонили по внутреннему телефону, чтобы сообщить, что меня ждут в палате. Я спустился и увидел эту девушку еще с одной пулевой раной. Никто не слышал выстрела, все окна были невредимы, не дальше десяти футов от нее находилась медсестра. Сделав рентген, мы опять не обнаружили пули, хотя в ее плече было четко просверленное отверстие и, что самое невероятное, нигде не было ни капли крови. Что вы об этом думаете?
— Если вы уверены, что здесь нет внешнего вмешательства, тогда единственное, что можно предположить, — причина внутренняя. Она истеричного типа?
— Определенно. Выглядит, как будто она сошла с картины Берн-Джонса. Кроме того, она каждую ночь на час или больше впадает в особое помраченное состояние. Как раз в таком состоянии у нее и образовалась вторая рана. Не могли бы вы спуститься вниз и осмотреть ее? Мне хочется услышать ваше мнение. Мне известно, что вы увлекаетесь психоанализом и всевозможными вещами, выходящими за пределы моих познаний.
Вместе с ним я прошел в палату, и на одной из грубых больничных коек мы обнаружили девушку, лежащую на жесткой подушке, с закрытыми глазами и раскрытым ртом, которая выглядела совсем как Беата Беатрикс с картины Россетти, если не считать волос цвета меди, струящихся по подушке подобно морским водорослям. Когда, среагировав на наше появление, она открыла глаза, они оказались зелеными, как море, когда на него смотришь с высокой скалы.