Молитвы помогают крещёным, а для тех, кто пока ещё не уверовал в единого Господа, требуется колдовство. Для борьбы с напастями, вызванными злонамеренным колдовством, следовало прибегать к ещё более сильному колдовству.
Так что брат Косьма, сотворив молитву над спящим рабом, тут же вымазал ему лицо чёрной сажей, пристроил на голову закопчённый горшок и весьма сожалел, что нет у него в пещере хоть самого завалящего тулупчика.
Скоро явились послушники, принесли мёда и овса.
По старинному славянскому способу Косьма сварил целебное питьё, помогавшее в самый короткий срок восстановить утраченные силы.
Готовое снадобье брат Косьма освятил молитвами, а затем прошептал полагавшиеся по такому случаю заговоры — для верности.
— Благодарю Тебя, Господь мой, за то, что Ты даровал мне сего юного соотечественника, дабы он мог спасти свою душу.
Завершив исцеление юного отрока, брат Косьма вернулся к главному делу всей своей жизни и взял в руки перо.
Силы быстро возвращались в молодое тело.
Юный раб, очнувшись, настороженно молчал, на Косьму глядел с подозрением, словно ежеминутно ожидал подвоха.
— Брат мой, не бойся ничего, — положа ладонь на лоб раба, ласково произнёс Косьма. — У меня в пещере ты как за каменной стеной...
— Добро бы...
— Откуда ты родом?
— Киевского боярина Надёжи лодейник.
— Как же, знаю Надёжу, знаю... — вздохнул Косьма, подпирая подбородок крепким кулаком. — Здоров ли он? Здорова ли мать его?
— Здоровы были... А ты кто?
— Все кличут меня Косьмой, и ты так зови — брат Косьма.
— А откуда умеешь говорить по-нашему?
— Господом суждено было мне появиться на свет недалече от тебя, родом я из славянского племени.
— Имя твоё — не славянское.
— Прозываюсь я новым именем с той поры, как уверовал в Иисуса Христа. А до той поры был боярином Могутой.
— Ты — Могута? — недоверчиво переспросил молодой раб.
— Что тебя так удивило?
— Могута погиб от степняков! Мне сын твой, Надёжа, сказывал.
— Как видишь, не погиб... Хотя близко смерть ходила.
Молодой раб задумался, потом вскинул голову:
— Ты коваля Бажена кому продал?
— Бажена? — настал черёд удивиться Косьме. — Что-то я не припомню, может, и продал, так ведь сколько воды с той поры утекло...
— Припомни, Могута, прошу тебя...
— Для чего тебе?
— Тот коваль — мой отец.
Озадаченно почесал Косьма свою буйную голову, удручённо сказал:
— Не припомню, хоть убей!
— Два лета прошло, и ты всё забыл?
— Менял что-то, может, и холопов... В то лето ходил на Корсунь, тут торговал...
— Значит, батька мой — в Корсуни?!
— Того не ведаю... Знать о нём может соматопрат Тимофей. Он каждого холопа записывал в свою книгу. Должен знать.
— Соматопрат — это кто?
— Кто холопами торгует на торжище. Он и живёт поблизости.
— Расскажи, где его дом! Я пойду к нему, — решительно вымолвил юный полусотник.
Косьма вздохнул и сказал деловито:
— Тебе отсюда ходу нет. Так уж и быть, я сам не нынче-завтра схожу в Корсунь, повидаю Тимофея, выведаю всё, что знает он про коваля Бажена.
— Не обманешь?
Косьма не ответил, лишь обиженно засопел.
— А я с твоим сыном, Надёжей, в царьградском подземелье содержался, — сочувственно сказал Ждан.
— Нет у меня более ни сына, ни брата, — твёрдо вымолвил Косьма. — Ибо я посвятил себя служению единому Господу Иисусу Христу...
Удивился Ждан, замолчал надолго.
Брат Косьма вернулся к своим занятиям, долго и тщательно готовил перо, раскладывал на коленях пергамен, задумчиво вглядывался в священные греческие письмена.
— А верно говорили в узилище, будто греческий бог принимает жертвоприношения через слабоумных? — спросил Ждан.
— Неисповедимы пути Господни, — смиренно откликнулся брат Косьма. — Никому из смертных неведомо, кто ближе к Богу... Может быть, что и юродивые Христа ради стоят ближе к Господу, нежели важные господа. Сказано в Писании, что последний на этом свете станет первым на том.