— Это я пред тобой в долгу, — сказал Гостомысл. — Бери урмана, хоть малой частью отплачу тебе за подмогу ратную и за жито.
— Добро, — согласился Аскольд.
На всём протяжении от озера Нево до самого Ильменя лодьям Аскольда был уготован добрый путь.
По велению Гостомысла волоковые тиуны заранее пригнали к волховским порогам холопов с лошадьми и волокушами, так что задержки не случилось никакой, и полетели лодьи вверх по Волхову, словно белые лебеди.
При попутном ветре пересекли Ильмень-озеро, поднялись по Ловати до волока, перебрались в Торопу, из неё вышли в Двину. По течению спустились до Касплинского устья, и здесь дружина разделилась — большая часть под началом воеводы Вадима пошла по Двине-реке в земли полоцкие, а сам Аскольд с меньшей дружиной Касплинским волоком перешёл на Днепр и поспешил вниз, к дому.
Варяг, подаренный Гостомыслом, сидел на вёслах наравне с прочими воинами и на волоках не гнушался никакой работы, однако больше всего любил петь и на всякую просьбу о пении отзывался без промедления — сядет у борта лодьи, голову поднимет и так запоёт, что у всякого сердце радуется...
— Какого ты роду-племени? — поинтересовался как-то Аскольд.
— Прозываюсь я — Бьёрн... По-вашему ежели, кличут Медведем... Род мой вымер в голодное лето, один я остался на всём белом свете. Пришлось мне много скитаться по миру. Я бывал в Миклагарде и на острове Сицилия, где производят самые лучшие вина... Я умею говорить с греками и латинами на их языке... Я знаю много песен на всяких языках...
— Негоже человеку быть одному, — сказал ему Аскольд.
— Разумеется. Если меня убьют — даже мстить никто не станет.
— Я введу тебя в свой род, — пообещал Аскольд.
— Это большая честь для меня. Смогу ли я отплатить тебе за твою доброту?
— Отплатишь, — уверенно ответил Аскольд. — Я дам тебе волю.
— Нет ничего желаннее свободы, но слишком мало людей знают, что с ней делать и как обращаться. Я — знаю. Ты не пожалеешь о своём решении, князь!
Всякий дар требует ответа. Правило это было незыблемым у всех народов, и теперь Аскольд не сомневался в том, что этот урман до конца дней своих будет служить Руси не за страх, а за совесть.
А Аскольду давно нужен был такой человек, который и в Царьграде бывал, и в Сицилии...
После возвращения дружины киевского князя из холодных северных пределов Аскольд не стал жить в столице своего княжения, а вместе со своими воинами расположился в городе-крепости, расположенном на речном острове.
Елену и Феофанию поселили в деревянном доме, к ним были приставлены многочисленные слуги, которые исполняли малейшие прихоти и капризы Елены, словно она была княгиней киевской.
Положение её в доме киевского правителя представлялось ей шатким. Если князь Аскольд признал её своей женой, почему не познакомил со своими родителями? И для бракосочетания должен же быть и у диких тавроскифов хоть какой-то обряд?..
Порой Елена завидовала сестре Феофании.
Сестра Феофания ни минуты не могла сидеть без дела. Устроившись с рукоделием перед тусклым масляным светильником, она беспрестанно шила, вполголоса мурлыча себе под нос псалмы или задиристые куплеты — в зависимости от того, какое у неё было настроение. Порой она принималась поучать Елену, давать советы или некстати жалеть.
— Вчера ночью отчего ты стенала громко? Варвар мучил тебя? — спросила сестра Феофания.
— Да, — зачем-то солгала Елена и покраснела.
Лгать было противно, но и раскрывать свою душу перед Феофанией не хотелось.
Днём князь Аскольд никогда не приходил к Елене — у него было множество неотложных дел, его постоянно окружали ходатаи и просители, зато после вечернего пира, закрывшись в жарко натопленной спальне, Аскольд устраивал для Елены подлинный праздник плотской любви.
Мелко перекрестившись, сестра Феофания посмотрела на юную Параскеву — она никак не хотела называть её мирским именем — и с едва скрываемой завистью вымолвила:
— А ты хорошенькая... Такие мужчинам нравятся.
Елена вспыхнула и опустила глаза. А Феофания, не отрывая глаз от рукоделия, заговорила с нескрываемой яростью:
— В человеке, существе плотском и греховном, нет ничего божественного и блаженного, за исключением весьма малой части — того, что относится к душе... Только душа человека бессмертна, только она одна причастна Богу... И хотя жизнь человеческая полна тягот и несчастий, всё-таки она устроена весьма благодатно. По сравнению со всеми остальными живыми существами человек кажется божественным... Бог создал человека как промежуточное звено между ангелами и животными. Бог отделил людей от животных посредством речи и разума, и от ангелов — посредством гнева и похоти... И кто к кому приблизится больше, к тем и будет причислен — к ангелам или к скотине: всё зависит от того, как проживает человек отпущенный ему срок жизни... Если нет любви, удовольствие вначале разжигает плоть, а затем вызывает стыд и отвращение к животной страсти.