Эта мерзкая, упитанная баба закидывала несчастную Иру шаблонными фразами, топила в бытовой пошлости гороскопов, прогнозов погоды, соусов для рыбы. Девушка возвращалась домой после работы с разбитым сердцем, выжатой до основания душой. Дни превратились в серый товарный поезд, бесконечно загораживающий горизонт и само небо. Да, Ира больше не замечала небо, совсем забыла про него, вычеркнула из сердца. Куда исчезли малиновые облака, золотистая нежность рассвета? Все померкло и растворилось в сумрачных буднях, прозябании и тщетном ожидании чуда на выходных.
Чуда не произошло. Бежало время, а Ира все так же оставалась одна. Коллеги подтрунивали за спиной и давно махнули на нее рукой. С кем ей было знакомиться, в кого влюбляться в этом затхлом подземелье без окон, без розовых облаков? Она словно попала в темницу провинциального города, без права на амнистию. Ира сплетничать не любила, особенно о людях, которые ей ничего плохого не сделали. Но приходилось работать бок о бок со злыми языками, насквозь пропитанными ядом. Калугина старалась избегать этих разговоров, а вскоре почувствовала, что к ней начали относиться, как к изгою. Отношения портить не хотелось, но и слушать эту болтовню, а тем более, участвовать в ней сил совсем не было. Ира молчала и ощущала вокруг себя непримиримую злобу, глухое отторжение. Она была чужеродным цветком в этом болоте, но раскрыться не могла, и стебель ее увял в этой клоаке всеобщей ненависти и злобы.
Однажды ночью Ире приснился страшный сон. Случилось это прямо в ночь после дня рождения, когда ей исполнилось сорок лет. Женщина смотрела в окно, и видела, что небо горит красно-оранжевым огнем. Это не был привычный рассвет с его пламенеющими красками. В воздухе запахло гарью, а вся поверхность горизонта скрылась за черной завесой дыма. Ира вышла на балкон и оцепенела. Она смотрела на соседний дом, а двери всех подъездов были открыты, и в воздухе зависла страшная, мертвая тишина. Калугина вдруг осознала, что ничего живого уже нет, и никогда не было! Ни людей, ни животных, ни птиц – никого. Тихо, и только ветер дует. Потом земля сморщилась, вспучилась и изверглись вулканы. После все исчезло.
Задыхаясь от ужаса, Ира проснулась и быстро выпрыгнула из кровати, подбежала к окну. Она смотрела на пробуждающееся небо и не узнавала. Где яркие краски? Где вызывающая сила малиновых и спелых облаков? Тусклые небеса глядели на нее с грустью, обесцвеченные, выхолощенные, бледные. Они уподобились жизни без права на надежду. Ира продолжала брести в тумане жизни. Каждое новое утро женщина перед работой смотрела в окно, но уже ни разу не видела прежнего буйства красок. Цветы завяли и засохли, шафран растворился в наваристом супе. Она напрасно ждала чуда, оно забыло дорогу к ее дому.
Однако спустя пару месяцев приоткрылось окно. Саша Носиков зашел в кабинет бодрой походкой, подмигнул дамам в кабинете и лихо представился:
- Я – ваш новый сотрудник. Прошу ненавидеть или обжаловать.
Ира очнулась и пристально уставилась на этого приятного мужчину. Он так выгодно выделялся в этом затхлом пространстве - сильный, уверенный, стильный. Пальто нараспашку, небрежные локоны на лбу, а, самое главное, в глазах незнакомца горел живой огонь. Тот самый огонь, который осветил эту пыльную каморку всего за одну минуту. С тех пор Ира не знала покоя. Саша… он был везде. Он виделся ей перед сном, заражал весельем, острил, строил озорные рожи, очаровывал даже самых безнадежных, узколобых дур. Бабища за соседним столом хихикала и отмахивалась руками от комплиментов, закатывала к потолку выпуклые глаза. Саша протягивал ей шоколадку и восхищенно шептал:
- Вы так прекрасны сегодня, Варвара Сергеевна! Вам удивительно к лицу этот фиолетовый шарфик. Само очарование! Вы решили разбить мое хрупкое сердце.
Толстуха лоснилась от удовольствия и тянула жирным голоском:
- Хи, хи, хи, наглый развратник! Знаешь, стервец, как доставить удовольствие женщине!
Подобное поведение было тем более удивительно, что раньше в круг удовольствий бабищи входила только вкусная, сытная еда. Ее не интересовали театры, книги, философские беседы, научные статьи. Лишь свиная рулька или парная котлетка вызывали неизменную улыбку и благорастворение на лице. Она обычно шептала после обеда, прикрыв глаза:
- Ах, какое же я получила удовольствие!
Словом, Саша нашел подход даже к этому черствому, низменному сердцу. А вот Ира его действительно заинтересовала. Тихая, серьезная молодая женщина у окна почти всегда молчала. Говори лишь ее черные, огромные глаза на бледном лице. Прекрасные глаза, наполненные грустью и обманутыми надеждами. Было в этой тонкой, изящной брюнетке нечто от былых эпох. В ней дремало время, когда барышни отправлялись за своими женихами в Сибирь, жертвуя положением в обществе, отрицая осуждение ближних, отдаваясь целиком своей единственной любви. Однажды Саша подошел прямо к столу Калугиной, сел на стуле рядом, а затем долго и внимательно смотрел ей прямо в глаза.