Незнакомец резко развернулся и быстро исчез за поворотом. Тишина повисла в морозном воздухе, звенящая, жуткая. Катя очнулась, плотно запахнула шарф и кинулась опрометью к дому тети. Открылась дверь, и из дома хлынул теплый запах выпечки и рождественского уюта. Раздались счастливые вскрики, визги, веселый смех. Катю обнимали, целовали в щеки, глаза, губы все ее многочисленные племянники. Уже позже, когда она сидела за столом, тетя все всплескивала руками, качала головой и удивлялась:
- Это же надо! Мы тебя сегодня уже и не ждали. Хотели с утра идти на станцию - тебя забирать у Петровича. Снегу намело-не пройти ночью. В такую погоду хозяин собаку не выгонит. А у нас тракторист Васька, паразит такой, как назло, запил перед праздником, дорогу не почистил. Да и автобус сломался в придачу ко всем бедам. Как ты только до нас добралась? Чудо какое-то. И даже не устала скакать по этим сугробам! Ну, мать, ты даешь. Пахать на тебе можно!
Катя сбивчиво и растерянно поведала про своего случайного спасителя, про его мистический рассказ, про то, как ей было вначале радостно, а потом невыносимо страшно.
Тетя долго смотрела на нее испуганными глазами, а после прошептала:
- Как ты говоришь его звали? Андрей? Андрей Морозов? Странно, совсем не знаю такого, никогда не слышала. А ведь почти всю жизнь в этой дыре живу. ЗАГАДКА…
───── ◉ ─────
Дыхание Посейдона.
───── ◉ ─────
Когда Валечке исполнилось около четырех лет, ей приснился странный сон. Сейчас это была уже давно не Валечка, а Валентина Ивановна Бекасова, степенная учительница русского языка и литературы, но память хранила то давнее сновидение так выпукло, ярко и достоверно, что до сих пор при воспоминании о нем сердце сжималось, а руки слегка холодели. Вот и сейчас она сидела перед своим давним обожателем Дмитрием Смирницким и вспоминала события того сна:
- Понимаешь, Дима, я уже женщина в зрелом, так сказать, пикантном возрасте, познала многое, и удивить меня, пожалуй, словно Эверест покорить. Однако тот страшный сон помню как сейчас. И вообще, сказать по правде, это вообще первое воспоминание в моей земной жизни. Словно до этого сна не было ничего действительно важного. Так, бытовая чепуха, не более того.
Дмитрий Сергеевич сидел напротив и смотрел на предмет своего восторга с любопытством и нежностью. Был он довольно плох собой, близорук, носил очки, а его щуплое, скованное тело в тесном костюме словно застыло от напряжения. Собственные руки мешали, скатерть казалась слишком белоснежной. Он постоянно боялся выпачкать ее или показаться свиньей, ведь пальцы так предательски тряслись при виде любимой женщины! Свет в кафе падал прямо в глаза, было нестерпимо душно, дурно пахло дешевыми сигаретами и пивом. Однако роптать мужчина не смел, потому что его обожаемая Валя (так называл он героиню нашего рассказа тайно и в мечтах), впервые в жизни согласилась пойти с ним в публичное заведение. Чувствуя себя полной размазней, Смирницкий все же не сдавался и терпел, кряхтя и вытирая лоб носовым платочком. Общественное положение Дмитрия Сергеевича совсем не отвечало его собственной нерешительности. Он был такой же фигурой в школе, как и его обожаемая Валентина. Да, он всегда был учителем истории, но рядом со своей богиней чувствовал себя, в лучшем случае, уборщиком помещений. Его действительно мало уважали в школе и за глаза называли тряпкой. Ученики не слушались и срывали уроки, коллеги высмеивали и плевали в спину. Он все это видел, понимал, страдал без малейшего протеста и втайне плакал. Впрочем, все можно было снести, но беда никогда не приходит одна. Когда Дмитрию Сергеевичу стукнуло пятьдесят лет, в школу пришла ОНА. Он влюбился в новую учительницу безоговорочно, словно его ударили камнем по голове и спустили взашей по лестнице, не спрашивая, не выясняя его собственных желаний. Он скатился кубарем и ушибся на всю голову. Валентина Ивановна была полной, цветущей дамой зрелых лет, но что-то удивительно теплое, давно знакомое пробегало в ямочках ее полных щек, в сиянии голубых глаз. А волосы? Целая копна белокурых кудрей цвета спелой пшеницы. Увидев ее в первый раз в коридоре школы, учитель истории остолбенел, язык его прилип к горлу и он, прижимаясь к холодной стене, пролепетал: