Он видел румянец Арины, но ответа ее не дождался.
— Или… если с хозяйством тебе трудно управиться… можешь наняться в имение…
Он опять неестественно засмеялся.
— Чего не сделаешь для послушной бабочки… А? Что?
С бьющимся сердцем смотрел Бугров на ее молчащее яйцо. Бередил себя представлением о том, как под его рукой скользила по гладкому телу грубая льняная рубашка.
— Ах, да! — от собственных слов у него перехватывало дыхание. — Мы ведь тебе тогда рубашку испачкали и не отблагодарили.
Арина, удивленная таким поворотом разговора, на мгновение подняла голову.
— Следовало бы подарить тебе новую… красивую, батистовую… Что скажешь?
Пылая жаром, Бугров потянулся к ней.
— Что скажешь, а?..
Арина невольно, испуганная его движением, прижала юбку к коленям. Бугров потянул ее за подол, но сейчас же, под взглядом ее, отпустил, — отрезвляющий холодок вдруг облил его виски.
— Ну хорошо. А там, насчет этого… посмотрим.
Арина пошла было прочь, но Бугров еще окликнул ее. Она подошла; охваченный смятением, он озабоченно хмурился.
— Подержи-ка! — попросил он и поднялся, отложив ружье.
Арина, недоумевая, нагнулась, чтобы поднять ружье, и тут Бугров с силой обхватил ее. Он схватил ее так стремительно, что она, хоть и выпрямилась в ту же секунду, все-таки потеряла равновесие. В следующее мгновение оба сидели на земле.
Покрасневший Бугров злобно воскликнул:
— Что ж ты делаешь! Пугало я, что ли?
Арина закрыла глаза.
— Не троньте меня, барин…
— Да что я тебе делаю?
Слова его были раскалены добела и с трудом вырывались из горла.
— Ишь, какая… без мужа… красавица… а монашкой прикидывается…
Арина боролась, не глядя в лицо молодого человека. Она крепко стиснула зубы. От барина пахло духами. Арина отдирала от себя его пальцы и, морща лоб, все твердила:
— Барин, барин… Не надо, пожалуйста…
— Ты здорова? — грубо брякнул Бугров, но под взглядом ее сейчас же виновато поправился: — Здорова, конечно… И хороша…
Голос его обжигал страстной настойчивостью.
Арина отвернула свое, тоже уже разгоревшееся, лицо. Сквозь завесу листвы посмотрела она на любопытную тропинку, убегавшую от нее вдаль. На ухе своем и на шее она чувствовала сильное, пахнущее тонким табаком дыханье мужчины. Сердце ее колотилось — покорное, беспомощное, готовое сдаться. Она перестала бороться и закрыла глаза.
Потом, когда она уже встала, не поднимая глаз от земли, слышала только, как бьется в висках и шумит в голове кровь.
Водяная гладь отражала солнце, его отраженный свет дрожал на лице Арины. Тишина отдыхала, а Арина была пьяна от великого страха.
— Вот видишь, — засмеялся Бугров, преодолевая смущение. — Молодой барин тебе мужа заменит. Хороша ты, красавица. Таких в деревне мало. Что? Надеюсь, ты барина за это не осудишь. А понадобится тебе пленный вместо старика — дадим. И в имении работать можешь. Я скажу Юлиану Антоновичу. Прощай, красавица!
И когда Арина ушла по тихой тропинке, раскачивая широкой юбкой, Бугров растянулся навзничь на зеленой траве, закурил папиросу и долго смотрел в синее небо над греющимся под солнышком лесом. Спокойная вода метала нежно-дрожащие блики в полнокровную, умиротворенную тишину. По жилам Бугрова растекалась мягкая, теплая усталость.
Беранек, заметив на тропинке Арину, сияя, пошел ей навстречу.
— Ну, как?
Но Арина спешила и лишь коротко ответила ему что-то с сосредоточенным выражением на лице. Беранек крикнул ей вслед:
— До свиданья! Я приду вечером. Скажи Тимофею!
Позже, когда он вез Бугрова домой, Беранек рад был излить благодарность, распиравшую его; но так была она велика, что подавляла собой все слова. А Бугров, лениво откинувшись в коляске, тоже молчал и лишь мечтательно глядел на дорогу.
Дома Бугров охотно позволил высадить себя и на прощанье протянул ошеломленному Беранеку пятирублевую бумажку. В ответ на горячие изъявления благодарности он сердечно и растроганно похлопал пленного по плечу:
— Это тебе за хорошую службу, за компанию… Увидимся через год!
Он еще раз хлопнул Беранека и совсем расчувствовался.
— Если что понадобится, Иосиф, пиши! И если тебе по душе — служи, сколько хочешь.
Беранек, поедая глазами Бугрова, живо чувствовал тяжесть своей угловатой души, переполненной благодарностью и только что возникшим чувством долга, с каким он гордо выложит Бауэру эту новенькую пятерку.
Он едва удержался, чтоб не выразить это новое чувство долга в словах: «И никаких забастовок и скандалов!»