— Вчера их не было… опять, значит!
Не подходя к столу, он позвал прапорщика:
— Эт-то что? Убрать!
Старый, полинялый прапорщик, сгорбленный от канцелярской работы и вечного страха, испугался и на этот раз. Поспешно собирая газеты, он бормотал что-то себе в оправдание:
— Наверно, кто-то… не знаю, кто… Вероятно, потому что в этом… Петрограде…
— Вранье!!!
Петр Александрович крикнул так, что сам себя оглушил и с трудом перевел дыхание:
— Кто позволил? Прапорщик! Вы… Вы отвечаете за порядок!
Он прошелся по кабинету от окна к дверям.
— Все вранье!.. Я и видеть не желаю эти газеты. Слышать ничего не хочу. То, что надо знать о Петрограде, мы узнаем по служебной линии.
Он успокоился, только оставшись один. Потом снова вызвал прапорщика и говорил с ним уже спокойно, по-деловому, и, снизойдя к его вечному испугу, даже отечески:
— Видите, прапорщик, наша русская земля обильна… и все-таки… нет в людях веры! Чужие, нерусские люди, нерусские мысли отравили Россию. Поэтому приказываю: неусыпно, ревностно, строго стерегите этих пленных убийц! Это яд, который через фронт проникает в наш дом. Изолируйте пленных! На хуторе их слишком избаловали. От этого могут быть одни беспорядки. Запомните: беспорядки и слабость русских городов доставляют радость врагу. Только здесь, у нас, на верной русской земле сохранилась русская душа и сила.
Он отпустил прапорщика и, подойдя к окну, стал смотреть на купола храма, на золотой разлет креста, вознесшегося высоко в небо, наперекор всем шалым ветрам, гуляющим по степи. Он растроганно вытер набежавшую слезу. Затем перекрестился широким православным крестом и вздохнул:
— Вот она, наша сила, наша мощь, наша защита!
От его мощного выдоха запотело стекло. Полковник постоял еще у окна, уже со спокойной душою глядя на знакомую, испокон века неизменную картину за окнами кабинета. И опять ощутил он размах своих плеч, на которых покоится мощь и безопасность России.
А за окном был обыкновенный базарный день, кипение обыкновенного базарного люда. И даже отделенный от него стеклами, Петр Александрович мог обонять его запах, тоже не меняющийся веками. Все — старое и знакомое. Люди, даже в мороз распаленные торговлей, крестьянские сани, заиндевелые лошади, тулупы, солдатские шинели — все перемешано, все шумит, все парится, толкается у лавчонок, в такие дни всегда вылезающих на тротуары. Всё на своем месте. На том же месте, что и всегда, стоит длинный ряд крестьянских саней с сеном и соломой. Перед входом в комендатуру, как и всегда, лениво шатаются, топчутся люди в шинелях — те, что всегда в страхе божьем уступают дорогу начальству.
— Так было, так будет… во славу господню… как в царствии небесном… во веки веков, аминь!
Петр Александрович снова перекрестился, не сводя преданного взгляда с золотого креста, возносящегося высоко в небо, и принялся за работу уже в полном спокойствии и с чувством собственного достоинства; так проработал он до самого обеда.
Спокойно и с достоинством вышел он в обед из комендатуры и направился к саням, поджидающим его. Спокойно и с достоинством уселся в них.
«Что бы это могло значить?» — подумал он, вдруг заметив, что сегодня почему-то не толпятся у входа люди в шинелях, обычно столь судорожно отдававшие ему честь.
Но когда он уселся поудобнее, то увидел впереди на дороге спины этих самых людей.
«Что же — дурна или слишком хороша была нынче торговля, что даже в столь поздний час толпятся люди, будто в воскресенье Христово перед храмом?»
— Дорогу! — крикнул кучер-солдат в кучу шинелей, преградивших путь.
Но лишь несколько человек оглянулись с таким видом, будто их разбудили; с трудом отдирались они от тела толпы.
— С дороги!
Медленно и неохотно люди расступились. Рассеянные взгляды их будто и не узнавали Петра Александровича.
— С дороги!!! И-и-и… Оглохли… сукины дети!
Какой-то маленький юркий солдат в шинели не по росту, внезапно опомнившись, принялся ревностно расталкивать неохотно раздвигающуюся гущу тел. Солдатик так надрывался, крича, что папаха его тряслась:
— Н-но! Не слышите, что говорят? Прочь, прочь с дороги! Пошел прочь!
Однако с тем же усердием солдатик избегал тяжелого взгляда Петра Александровича. Глаза его были, как две мыши, которых хотят поймать.
Наконец Петр Александрович ткнул в него рукой:
— А ты что глазеешь? Марш!
Солдатик, зажатый меж саней и толпой, извивался, как придавленный червяк.
— Поди-ка сюда! Что здесь происходит?
У солдатика дрогнули плечи.