— Пролетарии всех стран… присоединяйтесь!
Они носили дрова из винокуренного склада в маленький сруб, стоящий над прудом и служивший хуторской баней. Обмотав мешковиной руки и голову поверх шапки, они ходили гуськом по узкому проходу между сугробами с охапками дров, ничего не видя под ногами и беспрестанно спотыкаясь на обмерзших краях глубоко протоптанной тропинки. Шершавая кора на поленьях отставала, на ней намерз снег, и дрова обдирали и холодили руки.
Потом таскали из проруби воду, наполняя кадки. Чтоб согреться, туда и обратно они бежали бегом, расплескивая воду, и она намерзала на тропинке и на пороге бани. После каждого ведра они долго хлопали руками по бедрам, чтоб отогреть закоченевшие пальцы.
Так наполнили водой обе кадки, потом затопили старую печь. И когда в темном углу за спиной у них заплясали большие изломанные тени, они сели перед печью на корточки, всем телом вбирая нарождающееся тепло и щуря глаза. Тепло входило даже в их желудки, сведенные голодной судорогой.
Райныш привалился плечом к товарищу и в задумчивости стал сплевывать голодную слюну на поленья. Он смотрел, как пляшут в слюне искорки пламени, и следил за печью, время от времени подбрасывая дрова. Гофбауэр подставлял свое маленькое, худое, напряженное лицо с зажмуренными глазами красноватому светлому теплу, пышущему из дверцы печи.
— Здесь еще до весны половина передохнет от голода, — сказал он вдруг со вздохом и, по видимости, без всякой связи, тоже сплюнув на полено. — Везде — одна лавочка. Здесь тоже ведь на мертвяках больше всего наживаются: жратву на них получают, а мертвые есть не просят.
Райныш протянул одну ногу к самому огню. Он шевелил горящие поленья, будто играл с ними и плевал в огонь, цедя сквозь зубы:
— И я, приятель, тоже скоро начну зарабатывать на мертвецах. Буду делать пушки, или гранаты, или газы. Мне уже все едино. Жрать-то нужно. Пусть сволочи перебьют друг друга до последнего, пусть душат друг дружку, пусть сдохнут. Я теперь готов стрелять с закрытыми глазами. Хочешь в ту, хочешь — в другую сторону.
Маленький, щуплый Гофбауэр высморкался в весело потрескивающий огонь, а Райныш вдруг встал — так он взволновался:
— Ох… встретиться бы… еще разок с этими паршивыми вонючими Иванами!.. Прошил бы пулями от пупа до горла!
Гофбауэр озабоченно наморщил лоб.
— Нельзя так, слушай. Они ведь рабы… международных эксплуататоров.
— В том-то все и дело!.. Если б хоть сами были эксплуататорами!..
— Сам ведь на них работать будешь!
В трубе загудел огонь. Райныш сжал губы и, не глядя на Гофбауэра, вышел из бани.
Вернулся он, как бы умытый морозом.
— Нас, солдат, — сказал он, садясь рядом с Гофбауэром, — много было в лейпцигской организации… в чешской-то. Много мы выдули пива на прощанье… А нынче — где кто?
— Я знаю только об одном товарище, — вдруг гораздо охотнее заговорил Гофбауэр. — Был каким-то редактором. Призвали его вместе со мной ефрейтором. Он уже давно фельдфебель. Так какие же мы теперь с ним товарищи, сам посуди! Что теперь ему наше рабочее дело?
Они еще сидели долго, но говорили мало. Райныш плеснул воды на каменку. Вода с шипением взметнулась паром, пар, пыхнув им в лицо большими обжигающими клубами, поднялся мягким облаком к низкому потолку, пополз по стенам, по глади холодной воды в большом котле. У Райныша размоталась тряпка на ноге. Он затянул ее потуже, охая при этом и покряхтывая.
— Кабы не эти императоры… да не вся заваруха… был бы я сейчас… в Лейпциге… сам себе хозяин, мастер… с нашим-то ремеслом… можно было, ого-го, как заработать… А говорят, в России… зарабатывают еще больше…
— После войны везде заработаешь, коли не подохнем, после войны будем на вес золота. Лошадей да рабочих повыбило — сила! Лошади и рабочие после войны больше всего будут в цене. А работы сколько! На каждого — по четыре порции. Выбирай! Пока еще все наладится-то…
— Ну что ж, заставим себя просить! После войны-то уж в их шахер-махерах каждый разберется. Теперь-то нас не проведешь! Хватит всех этих господских штучек! Я в пеленки делал точно так же, как государь император… или там какой угольный барон…
— У вас, у чехов, — может быть… Но чтоб у нас, у немцев, — не верю. Чехи в делах демократии всегда нам сто очков вперед давали. Еще до войны против монархии были. Не лизали задницу всяким императорам да вельможам.