«Если он тут бреется, — рассудил Тимофей, — значит, над всеми начальник».
Чтобы его не перехватили другие, Тимофей бдительно избегал всех, даже самых щеголеватых писарей, которые ходили взад-вперед с какими-то бумагами, стучали на пишущих машинках или, время от времени, выйдя за дверь, вызывали ожидающих по фамилиям.
Зато тем смиреннее улыбнулся Тимофей писарю в начищенных сапогах, когда тот наконец добрился. Писарь тотчас принял надменный вид, и, повинуясь этому знаку, Тимофей подобострастно поклонился ему.
— Нам бы… к его высокоблагородию барину Петру Александровичу… К самому…
— Что там у тебя? — барственным тоном осведомился писарь, вытирая мыльную пену с мочек ушей.
— По личному делу, вашбродь…
— По какому такому личному делу?
Теперь смирение било через край в улыбке Тимофея, так же, как и в его угодливых словах.
— Да уж такое это… так сказать… личное дело. Из Крюковского мы… Мужики-то наши… и сноха, и я — в имении у его высокоблагородия работаем.
Писарь недоверчиво оглядел Тимофея и на всякий случай отошел от него.
И опять никто не обращал на него внимания. Тимофей ждал.
Петр Александрович действительно приехал часам к двенадцати и по приезде показался в одной из двустворчатых дверей. Тимофей низко поклонился этой двери.
Прошло еще немало времени после этого события, и писарь подвел к Тимофею старика прапорщика.
Прапорщик спросил:
— Чего тебе, отец?
— Мы, вашбродь… ждем тут. Мы… его высокоблагородия Петра Александровича… барина нашего… ожидаем.
— А зачем?
Тимофеи едва не поддался прельстительной обходительности этого старого, невзрачного прапорщика. Едва-едва не открыл ему неразумно горе свое и просьбу, К счастью, сам писарь, растроганный застенчивой просительностью старика, заколебался и тем предотвратил такую опрометчивость. Он бросил прапорщику:
— Мужик — с хутора Петра Александровича.
Тогда прапорщик задумался.
Тимофей глазами, полными мольбы и покорности, молча смотрел ему в лицо и ждал.
И вот уже прапорщик идет к двустворчатой двери, за которой — сам Петр Александрович! У двери прапорщик на секунду заколебался, но потом решительно отворил ее и вошел.
В глазах Тимофея вспыхнула радостная, полная надежды благодарность.
— Господин полковник, разрешите доложить: явился мужик из Александровского. Прикажете впустить?
Петр Александрович не поднял глаз, и каменное лицо его ничего не выразило.
Сегодня душа Петра Александровича была закована в железо.
Именно сегодня ему стало ясно, что година испытаний еще не миновала. Именно сегодня он понял, что еще одну осень и еще одну зиму будут толкаться перед комендатурой мужицкие сермяги, эти ржавые сермяги, и эти захлюстанные жалкие шинели, которым равно безразличны и победа и поражение.
«Ничего… выстоим!»
Однако и это не лишило бы его невозмутимости, если б до ушей его не долетели другие слухи — в сущности, незначительные, — слухи о том, чего, быть может, и не было никогда, слухи, которые, быть может, — только слова, выдуманные, изобретенные слова!
«Но если господь ниспошлет человечеству испытание, подобное тому, что было в пятом году, — много произойдет невероятного зла! Ведь и на святой Руси гуляет сила диавольская, безумные идеи, адские семена, посеянные в грешных и темных душах врагов бога и царя. И на святой Руси есть лжепророки!.. Но бог даст силы верным своим…»
Только что этот невзрачный прапорщик принес ему на подпись документы об отсрочках для солдат, и Петр Александрович решительно отстранил их.
— Нынче нельзя так распускать солдат! В армию может проникнуть зараза…
Петр Александрович был сегодня таким строгим потому, что вчера, как раз вчера, впервые за последние десять лет, в отчете управляющего Юлиана Антоновича он прочел зловещее слово: «Саботаж!»
Он знал это слово. Поныне морозом и пламенем жжет оно ему мозг.
Так, значит, опять — са-бо-таж?
И сейчас еще поджимает холодные губы Петр Александрович, приказывая прапорщику:
— Впустить!
Тимофей, узрев столь близко величественную бороду и розовые щеки самого Петра Александровича, остановился у двери и поспешил низко поклониться.
— Кто та-ков?
— Тимофей Семенов Лапкин, крестьянин… Села Крюковского, Базарносельской волости, вашего уезда…
Тимофей не отводил глаза от морщинистой, но розовой руки — руки Петра Александровича, в которой зажата его судьба и судьбы стольких мужиков.