Все оправдания Бауэра Шеметун решительно отверг.
— Послушайте, позвольте уж нам самим знать свои законы. Для чего им начисляют или платят деньги? Для того, чтобы кормить их, то есть давать им питание, необходимое для работы, да чтоб одеть на зиму. Думаете, если выдать им денег, они купят себе зимнее барахло? Пропьют моментально, а потом издохнут. А мы за них отвечаем. У того, кто их содержит, есть право и обязанность одевать их на их заработок. А с чего же еще их одевать? На какие шиши и с какой стати? Э, да в конце-то концов это дело управляющего. Наше дело — заботиться, чтоб счет был правильный. Мы пишем: «Причитается», он пишет — «Отпущено». В счетах должно быть сальдо, то есть: каждый получает то, что ему полагается.
Он сел к столу, но через минуту вскочил опять.
— Завтра подсчитайте, сколько они заработали. Наведем порядок в счетах, чтоб разговоров не было.
Только теперь Шеметун наконец со здоровым аппетитом выпил чаю, съел огромное количество белого хлеба и пирожков и успокоился; глядя на него, успокоился и Бауэр. Ревизору Девиленеву, явившемуся узнать новости из первоисточника, Шеметун описал происшествие уже в юмористических тонах, как похождение героического русского прапорщика, единолично обратившего в бегство целую роту неприятеля. И сам смеялся громче всех.
— Ах, — кричал он, — видали вы этот богатырский поединок?
В ознаменование «победы русского оружия» Шеметун пригласил Девиленева выпить водки — которую, конечно, должен был поставить сам Девиленев. Хлебнув водки, Шеметун впал в философское настроение.
— Нужна справедливость, справедливое отношение к русскому человеку, — наседал он на «маркиза де Вильнёв». — У каждого есть свои «Причитается» и «Отпущено», и вся наша жизнь — известного рода коммерция. Хе-хе… А сальдо — смерть. Смерть же на поле боя — далеко не коммерческое банкротство. Я-то в коммерции разбираюсь. Надо уметь торговать! Научись жить, ха-ха-ха!
Тут уж совсем развеселившись, он вдруг поднялся, застыл перед Девиленевым в позе всемогущего полковника Петра Александровича и загремел:
— Мы им ничего не должны, этим грабителям земля русской!
Затем он, пошатываясь, вошел в канцелярию и, став на пороге, сказал Бауэру:
— И вы, Вячеслав Фррранцевич, извольте рррастолковать им это! Слыхали?.. Прриказываю!
При виде Бауэра, который все еще сидел у себя за столом, потому что ему очень трудно было сейчас возвратиться к своим, Шеметун смягчился.
— Леля! — велел он. — Дай гостю водки!
Сейчас же новая мысль пришла ему в голову, и он воскликнул, блестя пьяными глазами:
— Пррриказываю! Дополнение к приказу по гарррнизону: военнопленного Вячеслава Францевича Бауэра, начальника канцелярии, сегодня же перевести из помещения врррагов отечества в здание главного командования лагерем! Поместить его на постоянное жительство с денщиком Иваном.
Он икнул и сел.
— Подписано и… и точка!
Но через секунду скомандовал еще:
— Вячеслав Фрранцевич! Встать смирно! Ко мне! Ать-два-пить!
Бауэру пришлось выпить полную стопку водки.
— Авторитет власти поднимется, Лелечка! Дис-цип-лина!.. Ах, старый дурак… Поддерживать автори-тет, ха-ха-ха!.. долг прапорщика его величества… царя! Дис-цип-лина! Эх ты, старый дурак, бородатый черт!.. Кругом, марш! За вещами!
* * *Когда Бауэр в тот вечер по приказу Шеметуна, на исполнении которого прапорщик настаивал с упрямством пьяного, пришел за своими вещами, он почувствовал неодолимую потребность разбить хмурое молчание в коровнике. Этой угрюмой атмосфере он противопоставил свою угрюмость и первым нарушил враждебную тишину.
— Ну вот, теперь меня от вас переводят! А все из-за вашего цирка!
Беранек, невинно лишенный свободы на этот вечер вместе со всеми и не попавший к Арине, очень испугался такой неопределенной угрозы. Сначала робко, а потом, не быв отвергнут, с великим усердием и страхом он стал помогать Бауэру собирать его вещи и приводить в порядок оставляемое место.
А Бауэр без нужды затягивал сборы, давая время товарищам бросить ему хоть слово, хоть один вопрос. Но, к его изумлению и досаде, слова этого никто ему не бросал. Уже явно бессмысленно перекладывал он свои вещи, вновь и вновь устраивая их в мешке; под конец он даже со злостью вытер полой сложенной шинели свое место на нарах.
Оставалось только опять заговорить самому.