Когда Елизавета Васильевна вышла наконец, одетая для вечера. Мартьянов сказал ей:
— Ну вот, Лизанька, а мы с Францем Осиповичем успели перебрать всю чешскую политику!
Дом Зуевских был недалеко — в первом переулке за земской управой. Когда подошли к нему — уже в темноте, — Томана вдруг охватило волнение.
Зуевский вышел встретить их в переднюю — у агронома был такой элегантный вид, такие благовоспитанные манеры, каких Томан никогда бы не предположил у него.
— А я к вам гостя веду, Михаил Григорьевич! — с развязной бодростью, еще в дверях, возгласил Мартьянов, резко отличавшийся своими манерами от Зуевского. — Гостя незваного, нежданного, заграничного!
Зуевский, изображая особенную радость по этому поводу, подвел Томана к своей жене Агриппине Александровне, сидевшей в кресле в углу гостиной; Мартьянов же, как бы извиняясь, с заразительной жизнерадостностью обратился к коменданту, полковнику Гельбергу:
— С вашего разрешения, Родион Родионович… Это инженер, которого вы изволили отпустить к нам, на русскую службу… припоминаете? Для моих надобностей и, так сказать, в мое распоряжение. Вот я и вожу его с собой, как невольника — ха, ха, ха!
Тем не менее в ответ на поклон Томана, державшегося на почтительном расстоянии, комендант нахмурился. Мартьянов спас положение новой шуткой, слышной во всем доме:
— А я говорю вам, Родион Родионович, его нужно всегда иметь на глазах, потому что, сдается мне, это — птичка вроде нашего уважаемого Михаила Григорьевича. Ха-ха-ха! Тоже — ор-га-ни-зация! Угнетенный народ!.. Борьба за право!
Потом, уже с серьезным видом, он прибавил:
— Но вообще-то — спасибо, Родион Родионович, это для меня большая подмога. Покорнейше благодарю!
Томан нашел прибежище у доктора Трофимова, который с большой охотой рассказал ему о лазарете.
— Знакомые ваши давно все разъехались. Снова служат царю! Так что кончилось братание с австрийцами! — Он рассмеялся. — Сестрица Анна Владимировна? Цветет, цветет! А Степану Осиповичу пора бы уже быть тут, — добавил он, вспомнив о докторе Мольнаре. — Он сам лучше всего расскажет о себе.
Зуевский вышел встречать новых гостей — по-видимому последних, которых дожидались. Едва в передней раздались голоса, лицо у госпожи Зуевской посветлело. Она воскликнула:
— Палушины с Соней!
Даже дети Зуевских, до той поры прятавшиеся в каком-то закоулке дома, выскочили на порог — и сразу попали в объятия какой-то девушки… Вслед за девушкой вошел прапорщик, очень подвижный юноша, с какой-то неуклюжей порывистостью во взгляде. Он бросился поздравлять хозяйку дома, в то время как Зуевский вдвоем с другим молодым человеком вводил в комнату сухопарую седую даму. На пороге старая дама отпустила плечо молодого человека и перекрестилась на икону. Потом тяжелым шагом приблизилась к Зуевской и, положив ей на колени маленький сверток — подарок, — поцеловала в щеки, после чего со вздохами тяжело опустилась в кресло.
Госпожа Зуевская, разговаривая с ней, громко кричала ей на ухо.
Зуевский познакомил Томана с девушкой — не очень красивой лицом, но отлично сложенной, что придавало ей особую прелесть, — и с молодым человеком, который вел старую даму.
Молодой человек этот отличался от порывисто-подвижного прапорщика какой-то угловатой, безучастной невозмутимостью. Звали его Коля Ширяев, и он не проявил ни малейшего интереса к новому знакомству. В душе Томана невольно восстало что-то против Ширяева, даже несмотря на то, что Зуевский многозначительно притянул к себе обоих и шепнул со слащавой доверительностью:
— Прогрессивные люди всех стран, соединяйтесь!
О девушке, которая не могла оторваться от детей, Зуевский сказал:
— Это наша Софья Антоновна, моя секретарша, или вернее — сотрудница.
За столом Томану удалось поместиться подальше от этой парочки. Его усадили между седой дамой и молодой женщиной, имя которой он пропустил мимо ушей, и весь облик которой напоминал ему гибкую ласочку.
Старая дама, вдова Палушина, к счастью, не давала рта раскрыть никому из окружающих ее. Не спуская глаз с сына-прапорщика, она всегда находила предлог, чтоб говорить о нем. Пока госпожа Зуевская разливала чай из большого самовара, а Зуевский, обходя гостей с приторной улыбкой, просил у каждого особенного позволения налить ему в рюмку водки или ликера, старая Палушина занималась только сыном: