Богородица и воспитательница детей божьих. Она нас, дикарей, учит свободе воли. Диких коней превращает в свободных, цивилизованных, ломовых лошадок…
Мольнар внезапно взглянул на Томана и встал со словами:
— А нервы у вас — никуда…
И отошел.
Оставшись один, Томан почувствовал необычайный упадок духа. Чтоб ускользнуть от госпожи Галецкой, он пересел к столу, за которым дело шло к открытой ссоре.
Спор начался с того, что комендант полковник Гельберг объявил войну единственно естественной и правомерной революцией в истории человечества.
Агроном Зуевский энергично возразил; Гриша Палушин, из рвения перед полковником, демонстративно поднял тост:
— Да здравствует война!
Ширяев поддержал Зуевского; с двусмысленной серьезностью он вскричал:
— Да здравствует война, святая революция его величества царя! Родительница всех грешных революций!
— Эй, Коля, — заметил Мартьянов, — ты такими словами не шути. Не всякий ведь примет твои слова за глупую выходку безбородого юнца. Помни — ни один закон природы нельзя преступить безнаказно!
— Даже голод, — с невинным безразличием ответил Ширяев. — Согласен с вами, Сергей Иванович.
— Да! — воскликнул Мартьянов. — Коль не будет закона голода — заживо сгниешь со всем твоим народом! Голод для человека — это как нефть для мотора!
Ширяев, на которого вдруг, без какой-либо причины, ополчилось все общество, ответил еще небрежнее:
— Прошу прощенья, но я только… о том… в общем, нефть-то дешевая…
— Дешевая! — крикнул ему Мартьянов. — Почему же тогда выгодно покупать машины? Ты знаешь только свои лживые запрещенные книжки, торчишь на одном месте… А я знаю настоящую жизнь, я работаю… и с успехом! Я, а не ты, уважаю прогресс. Я, а не ты, ввожу прогресс в жизнь, в дело. Конечно, тот прогресс, который нужен жизни! Что такое машина да вонючая нефть без нас, вскармливающих прогресс? Без нас! Да! Кем бог сотворил каждого из нас, своих рабов, тем и должен раб божий быть всем своим существом! И это — закон, который не преступишь безнаказно. Учили вас этому? Нет — значит, плохо учили. Голодом должен кто-то управлять, как нефтью, чтоб от него всходила культура, цивилизация и благоденствие, а не распад, не бесчинства черни. Управление голодом — как давлением пара… вот искусство! Это искусство управляет государствами и ведет их к расцвету. Ты, может, станешь со временем инженером… бумажным! А я — настоящий… для жизни!..
На губах Зуевского, избегавшего спорить с гостями, все время кривилась улыбочка. Его секретарша Соня не спускала с него глаз, будто именно от него ждала решающего слова. А он только с притворным спокойствием поглаживал свои черные с проседью волосы. Жена его, о которой доктор Трофимов говорил, что у нее тяжелый характер, заметив опасность, принялась с утомленным безразличием, но упорно и громко предлагать всем свежего, чаю; видно было, что ее напор направлен на тонкое сплетение мыслей мужа, которые следовало удержать в узде.
И в самом деле — сквозь тяжелые волны ее голоса пробилась лишь первая вежливая фраза Зуевского:
— Хорошо — да здравствует война. Народ не против нее. Но народ хочет наконец победить в этой войне. И именно поэтому он желает вести ее под собственным наблюдением.
Мартьянов невежливо набросился на Зуевского:
— Никакой народ ничего подобного не желает! И никакого наблюдения со стороны дураков нам не требуется!
Палушии, опять-таки из рвения, поддержал Мартьянова:
— Русский народ желает верности от настоящих русских людей и подавления измены!
— Господа, мир! — вмешался Ширяев. — К чему спорить? Ведь можно спросить народ!
Это было сказано так, что даже в Томане все восстало против Ширяева.
— Ерунда! — невольно сорвалось у него с языка. О чем спрашивать? Россия должна победить!
— Слышите! — с угрозой воскликнул Трофимов.
— Слышим, слышим, — подавляя злобу, усмехнулся Зуевский.
Палушин вскочил от стола, бросился в соседнюю комнату и там, подсев к пианино, пробежал пальцами по клавишам, потом грянул фортиссимо Бородина:
Славься, славься, наш русский царь! [175]
Когда смолкло пианино, Трофимов вытер лоб, вспотевший от волнения. Голос его дрожал.
— Упоительно! — вздохнул он. — Благородство! Патриотизм! Славься, славься…
Он моргнул растроганно и, выпятив грудь, вскричал вдруг так, что все вздрогнули: