Труднее всего пришлось Беранеку, когда он, после долгого перерыва, неожиданно повстречался с Ариной. Было это на грязной улице Базарного Села, в длинной череде господских и мужицких телег, везущих обуховский хлеб на станцию. У Беранека сжалось сердце, он рад был бы и на этот раз уклониться от встречи. Но вот Арина преградила ему путь и, зардевшись, хмуро и упрямо уже подавала ему руку. И так случилось, что в обратный путь Беранек ехал за ней по бесконечной размокшей дороге в самом конце вереницы пустых телег.
В избе, куда он вошел, уже не дожидаясь приглашения, Арина, без слов, громко разрыдалась. У Беранека с испугу пересохло в горле, и он заспешил поскорее во двор, где долго возился с лошадью.
«Ай, Иозеф, Иозеф!» — Каждая кровинка в нем кричала о том, как он обидел Арину.
Ведь к греху Тимофея она причастна так же, как и сам он, Иозеф Беранек! Не больше, не меньше.
Эта мысль потрясла его и еще сильнее привязала к Арине. Будто наверстывая упущенное, он стал ежедневно ходить к ней, чтоб приглядеть за хозяйством, наполнить водой кадку, наколоть дров и переделать много других дел, дожидавшихся мужских рук.
Вечером, после работы, стыдливо скрывая свое мужское желание, он сидел за столом и степенно дожидался, когда преданная Арина сама разложит на полатях тугие, тяжелые, будто сырые подушки из недраных перьев. Потом он деловито ложился и клал свое сердце в Аринины застенчивые объятия, словно хлеб на стол. Арина в первые же дни счастливого примирения трепетно поверила ему, что пообещал ей к весне Юлиан Антонович. И от слов ее и у Беранека такой же надеждой и благодарностью застучало сердце.
Он все время думал об этом. Да и другие поговаривали о том же. Сам прапорщик Шеметун подтвердил Бауэру, что с весны пленных распределят по окрестным сельским дворам. Однако Беранек не умел толком высказать свою просьбу, и Бауэру пришлось самому обо всем догадываться. Он засмеялся и, чуть поколебавшись, серьезно пообещал похлопотать. С того времени Беранек и думать боялся об этом близком счастье.
64
Над короткими осенними днями порой проглядывала блеклая голубизна посеревшего неба, но чаще проносились разорванные в клочья облака, куда более хмурые, чем сама обнажившаяся земля. Над оголенным краем теперь целыми днями, то здесь, то там, трепетали одинокие дымки. Деревни стали похожи на оборвышей; только обуховское именье по-прежнему дышало силой земли, на которой оно стояло, и широтой простора, который его окружал.
Работы на обуховских полях постепенно заканчивались. Прапорщик Шеметун с досадою думал о недалеких уже днях, когда ohpi и вовсе прекратятся. Но артельщик успокоил его с добродушной беззаботностью:
— Ни собака, ни человек с голоду не подохнут.
И это было правдой, но лишь до той поры, пока земля оставалась мягкой и открытой. За всю осень действительно умер всего лишь один пленный, да и то от чахотки; в размякшей земле за винокурней под ветвями старой липы на краю поля, где никогда ничего не родилось, нашли для него местечко.
Оставшиеся в живых пленные, похожие теперь на вороха лохмотьев, вплоть до заморозков голыми руками и щепками раскапывали сырые борозды перепаханных картофельных полей, пекли в оврагах картошку, собранную где попало, крадучись, ходили по деревням, а однажды ночью опустошили капустные грядки механика. Шеметун наказывал для острастки только тех, кого ловили с поличным. По поводу же обворованного огорода механика и негодования его хозяина он только весело смеялся вместе с артельщиком.
— Надо было лучше сторожить! Подумаешь, велика беда! Во время войны все должны приносить жертвы.
Зима пришла быстро и разом, — как в те времена приходила только смерть. После того как убрали последний обуховский картофель, на несколько дней прояснело над пустыми полями осеннее небо, но потом на землю и на желтую траву легли сырые тучи, леса под ними быстро пропахли гнилью, поля и дороги размокли, а однажды ночью, не дотянув до утра, земля окоченела и покрылась инеем. Потом за несколько дней под самые хуторские крыши навалило слепящего снега. Мир опустел, и все, что оставалось не прикрыто снегом, скорчилось и почернело. Борозды картофельного поля, твердые как камень, лежали теперь глубоко под прозрачной пустотой неба и под толстым пластом стеклянно поблескивающих снежных равнин. Черные вороны улетели с полей поближе к человеческому жилью, на деревья, окаймляющие дороги.
* * *