— Ну вот и угостились!
— Слушай, может ли быть на свете, хоть бы у самого русского царя — лучшая жратва, чем сосиски с хреном и глоток, скажем, швехацкого?
— Не может! И я теперь за такую жратву человека убить могу!
— А представь теперь — ведь после войны все будет снова! Сколько влезет! Жри сосиски, дуй пиво, хоть каждый день! С утра до вечера!
Райныш после каждого слова причмокивал и жадно глотал слюнки.
— А ты представь, что тогда, может, и глядеть-то на это не будешь!
— Как бы не так! Раньше я, может, и не глядел бы, а теперь, как вернусь, первый год буду жрать колбасу, скажем, с кофе, каждый божий день!
— Пошел ты! Болтаешь несусветное! Только аппетит у меня разжигаешь. Ты думай лучше о том, что не вернешься.
— Тогда ты за меня сожрешь. Кто-нибудь да вернется из нашего брата голодного!
— Ох, когда-то это будет! Ты лучше закрой глаза и угадай, что едят сейчас господа офицеры на званом ужине?
— Что? Да ты, может, такого и не видывал.
— Это я-то не видывал? Да я, брат, в Германии работал на каких бар… И видал — жрут, брат, такое… чего я… и в рот-то не взял бы!
Райныш сам засмеялся своим словам.
— Ладно — а сейчас?
— Ну, — опять засмеялся Райныш. — Погоди: раз, два, три… мы… тоже хотим…
Гофбауэр быстро шлепнул его по заднице:
— Мяса!
— Кости!
— Иди ты к черту!
Пустой желудок и впрямь жесточайшим образом давал о себе знать — до боли. В печи потрескивал огонь, облизывая раскаленные поленья, как сытый пес облизывает жирную кость.
Райныш взорвался:
— Проклятье! Проклятье! До чего жрать охота!
— Ничего, зато когда-нибудь, на родине, вкуснее покажутся сосисочки с хреном!
Райныш заметался по тесной бане. Собака тоже вскочила и, играя, путалась в ногах.
— Пошла прочь! — оскалился на нее Райныш. — Ты-то жрала… а я нет.
Гофбауэр сидел верхом на лавке и горько улыбался. Когда он заговорил, улыбка эта окрасилась горечью и презрением.
— А я тебе советом помогу. Вот ты в школе учился и мог бы знать, что не хлебом единым жив человек и не мясом, а еще и словом божьим.
— Это верно! И в школе нас не тому учили. Даже в школе не говорили нам правды.
— Чего захотел — правды! А сказал нам ее… Карл Маркс. Потому господа его и не любят.
Райныш быстро ходил по тесной бане, как зверь в клетке, и вдруг споткнулся о собаку, вертевшую перед ним хвостом.
— Гляди — настоящая барыня. На твоих харчах отъелась, а ты высох. Теперь и костей твоих жрать не стала бы. Потому и сбежала, курва, к офицерам.
Он постоял немного, потом кивнул на собаку:
— Как думаешь, сколько голодных она насытит?
Гофбауэр встревожился:
— Ты о чем?
— О чем слышишь.
Райныш ухмыльнулся. Медленно прошелся он от стены к стене, поднял полено и со всего размаху кинул его в огонь. Из печи вылетели горящие угольки, сухое полено сразу же с треском вспыхнуло.
— А помнишь, какая она была?
Гофбауэр тихо улыбнулся, вспомнив первую встречу с Барыней. Он подтащил собаку за лохматый загривок, приласкал.
Вдруг Райныш решительно глянул ему в глаза.
— Подержи-ка ее!
— Рехнулся, что ли!
Гофбауэр вспыхнул и тоже встал.
— Держи, говорю! Нас объедала — теперь мы ею наедимся.
Гофбауэр все еще держал суку за мохнатую шерсть, тянул к себе, словно собираясь ее защищать. Собака, играя, легонько хватала его зубами за руку.
— Она прибежала попрощаться с тобой. Как ты можешь?
— Я тебе покажу как! Держи ее!
Гофбауэр отпустил собаку.
— Держи! — закричал Райныш, замахнувшись тяжелым поленом.
Гофбауэр с невольным испугом оглянулся на окно. Оно все было затянуто седым льдистым инеем. За слоем, инея — плотно закрытые ставни. Гофбауэр слышал, как колотится его сердце.
Одной рукой он обнял Барыню за шею. Собака, нерешительно уклонявшаяся от Райяыша, благодарно и преданно заглянула Гофбауэру в глаза.
— Нет, оставь ее! — внезапно и решительно сказал Гофбауэр.
— Держи как следует! И не подставляйся! — сурово приказал Райныш.
Руки у него задрожали от бешенства.
— Хватай ее! Хватай, говорю, — не то руки перебью!
Гофбауэр машинально прижал мягкое и теплое тело к земле. Собака легла охотно, задрала ноги и, крутя головой, мягко покусывала Гофбауэра за руки. Вдруг она дернулась и изо всех сил стала вырываться. Гофбауэр прижал ее покрепче — она лизнула ему руку.
— Проклятая! — в отчаянии выдохнул Гофбауэр и выпустил ее.
Собака в приливе благодарности радостно прыгнула ему на грудь. Гофбауэр откинулся назад и вдруг, отвернувшись, в ярости слепо пнул ее ногой.