Вскоре они были не больше пылинок на безграничной, сверкающей белизне. Шли, спотыкаясь, по широкой дороге, вдоль аллеи костлявых деревьев, и за ними с криком летело воронье.
В деревне, в которую они вошли к полудню, собаки подняли лай, любопытные жители приникали к стеклам маленьких окон, некоторые выходили на улицу. Гавлу показалось, что он узнал избу, в которой они ночевали летом. Беранек, все время шедший впереди, горделиво выпячивал свою честную грудь, будто на параде.
Женщины из-за плетней кричали:
— Куда вы их гоните-то?
— К бабам, — орали солдаты с охальным смехом.
А какой-то маленький оборвыш, на куче занесенных снегом бревен, узнав на Сиротках австрийскую форму, поднял к пустому небу свои красные кулачки и, грозя пленным, пронзительно и жалобно закричал:
— Тятьку моего убили… Тятьку моего убиииили!..
Часть пятая
83
Война, которая плавит человеческие сердца, лежала под снегами, обессиленная и голодная. Лик зимы застыл на ней, вытесанный изо льда и из камня; он был безжалостен, как сама война. Человеческие жизни, рассеянные по земле, таяли от ее дыханья, и вся земля крушилась в изнеможении, как талый снег, подмытый весенним половодьем. Изнеможение от войны, от зимы росло как нарыв, давивший души раздражением. И это нарастающее изнеможение и раздражение всю зиму разъедали изнутри войну.
В начале зимы жизнь пленных чехов в офицерском лагере еще была довольно оживленной.
Готовились к демонстративному переходу в православие, задуманному лейтенантом Фишером, который после декабрьского манифеста царя целыми днями вертелся в бараке, как бомба, готовая взорваться; потом, несмотря на неодобрение Томана, было торжественное крещение группы чешских смельчаков, причем крестными были комендант полковник Гельберг, мукомол Мартьянов и доктор Трофимов.
Потом искали ниточки и запальные шнуры к раздробленной группе чехов в солдатском лагере. Потом вернулся в город Томан — по требованию чешской организации, против воли Петраша и с помощью агронома Зуевского, давшему Томану работу и жилье в земской управе. Потом был конфликт и спор между Томаном и Петрашом о положении офицеров в будущей чехословацкой армии, во время которого Петраш впервые добился преимущества в глазах кадетов.
После рождества всё это на время заглушили тревожные слухи о ликвидации лагеря из-за его близости к фронтовой полосе и о скорой отправке пленных в северные и сибирские лагеря. Группу офицеров, куда вошел и доктор Мольнар, даже уже отправили на восток.
Потом и эти слухи утомили всех и затихли, и остались одни дряхлеющие зимние дни среди тучных ночей, пресыщенных сном; однообразные дни, разделенные только на часы еды, отдыха и коротких скучных прогулок по заснеженной улице между серыми бараками и серыми заборами обывательских садов; дни, наполненные бездельем, спорами, скукой, игрой в шахматы, в шашки, в домино, в карты и в другие, вновь изобретенные игры; дни, разъедаемые дебатами горячей оппозиции неспособному чехословацкому руководству в Киеве, оппозиции, мстящей за свою тоску по свободе, замученную обещаниями и разочарованием; дни, убиваемые сном, чтением, музыкой, учебой, пением; дни, воскрешаемые собраниями, на которых по обязанности председательствовал Томан, но которые вел уже Петраш; дни, оживляемые новостями и слухами из переписки с другими лагерями — и помимо всего этого, сверх меры, до отказа наполненные нетерпеливым ожиданием того, что должен скоро принести им чешский эмиссар, — то есть ожиданием вести о формировании чехословацкой армии. В конце концов эти дряхлеющие зимние дни стали пропитываться раздраженным ожиданием чего-то такого, для чего и слов-то не было.
В феврале все уже ждали только весну, как ждут спасения и освобождения.
В начале марта набрякшие дни выдохнули первые предвестия весны. В полуденные часы, еще тесно зажатые между серыми утрами и желтыми вечерами, твердые белые снега обмякли и подернулись дымкой. Из водосточных труб по ледяным канавкам в снегу зажурчала вода. С крыш, там, где сошел уже снег, стали подниматься легкие испарения. Воздух струился над кровлями, пригретыми солнцем, и в этом мареве, казалось, дрожали позолоченные кресты соборных куполов. Солнце с наслаждением легло на белые снега, ликовало в бегущих водах. Нахохленные вороны ходили в мокром снегу по дорогам и улицам, копались в разбрюзгшем лошадином навозе. Воробьи на крышах и трубах кричали наперебой с детьми. Люди потели в теплых шапках, расстегивали шубы.
А тут и кадеты радостно высыпали из осточертевших бараков. К событиям они повернулись спиной. С наслаждением отдавались они слепящему сиянию весны. Кадеты без устали копали талый снег, расчищали дорожки, помогали пробиваться весело журчащим водам, лепили из мокрого снега целые замки и вели озорные снежные битвы. На обед они опаздывали, прибегали промокшие и вспотевшие. Они кипели здоровьем, вечера их были полны веселья, а ночью спали они крепким сном.