Значит, все по-прежнему! Только редкие окна печально светились в поседевшей ночи. А в земской управе и на почте до сих пор тихо и мирно горел свет.
Вдруг Мартьянов затрепетал.
Что, если за огромным темным небосводом скрыта какая-то тайна! И эти закрытые ставни обывательских домов — одно притворство!
Нет, лучше он будет бродить по дому, пока в земской управе не погаснут окна. Тогда разойдутся последние деятели этого тревожного дня, тогда только можно быть уверенным, что до утра уже ничего не случится. А утром, конечно, начнется обычная, каждодневная работа.
И вот в какой-то ночной час стоял Мартьянов опять на дворе и невольно прислушивался к отдаленным шагам на улице, верно, уже последним в этот день.
Шаги замерли у его дома. И ночь вздрогнула, как сам Мартьянов.
— Ну, что, ребята! Революция до победного конца! Мартьянов, вжавшийся в тень, сразу узнал голос Коли Ширяева, взбудораживший оседающую ночь.
— Что смеешься, браток? Знаешь программу нашей революции?
С глухим звуком упал мешок мартьяновской муки. И кто-то, наверное, с телеги, хрипло ответил:
— Кончай войну… Вот тебе и вся программа!..
Тогда Мартьянов тихо подошел к телеге и негодующе обратился прямо к Ширяеву:
— Коля, как тебе не стыдно! Иди своей дорогой и не мешай людям! Болтаешь, будто спьяна!
И, раздосадованный, он повернул было обратно во двор, с невольным страхом дожидаясь ответа Ширяева. А Коля ответил:
— Здравствуйте, Сергей Иванович, а вас там дожидались…
После этих слов Мартьянов все-таки еще раз подошел к нему:
— А программа одна… Родина! Так и знай!
Ширяев засмеялся ему в спину:
— А мы-то до сей поры все толковали, толковали, да так и не столковались даже насчет программы на завтра! Приветствуйте революцию, Сергей Иванович! Может, теперь мы и болтать перестанем!
86
Лейтенант Томан пришел в лагерь военнопленных уже поздно вечером. Встревоженные и сгорающие от любопытства кадеты тотчас окружили его. Первое, что они заметили, был красный бант на его груди. Лейтенант Петраш скривился в усмешке:
— Что это у тебя? Откуда?
Лейтенант Слезак встал, как всегда, когда являлся Томан, и, набросив шинель, вышел, несмотря на поздний час. Томан не успевал отвечать.
— Правительство свергнуто… царь, кажется, тоже. Дума сформирует правительство для лучшего ведения войны…
— Не может быть, чтоб царя… — бледнея и растягивая слова, недоверчиво пробормотал лейтенант Фишер.
— Теперь новый царь [200] — Михаил Александрович…
— А кто это? — Фишер наморщил лоб.
Остальные молчали.
— Все это ошибка, — заявил стоявший в стороне Петраш.
— Не важно, кто царь… главное: да здравствует свобода!
Петраш, которого явно мало интересовали будоражащие новости Томана, вдруг набросился на кадетов:
— А вы чему радуетесь? Что значит свобода, когда война?
— Социалисты, наверное, все преувеличивают… — сказал Фишер.
— Вот именно! Социалистов не надо было и близко подпускать!
— Почему? — решительно спросил Томан.
— Удивляюсь твоему вопросу. Ты все-таки образованный человек. И то, что ты украсил себя этим бантиком, меня удивляет.
Петраш говорил с холодной иронической небрежностью. По лицу его бегали тени, отбрасываемые лампой. Томан покраснел от возмущения, но ничего не ответил.
С утра до вечера кадеты вчитывались в бесконечные столбцы московских газет, они знали их почти уже наизусть, и Томан не мог удовлетворить их любопытство своими скудными сведениями. Они жаждали новых сообщений и ярких красок. Им мало было читать или слышать одно и то же — о воле народа вести войну до победного конца, о крестьянах, которые теперь с энтузиазмом заваливают хлебом революционные города, о солдатах, которые только теперь торжественно клянутся до последней капли крови воевать за свободную родину.
Кадеты не помышляли о сне — им казалось, что стоит уснуть, как произойдут еще более неслыханные события.
Разошлись они только под утро. Томан с трудом убедил русских часовых, что имеет право выходить из лагеря в любое время, даже и ночью.
* * *Тот день вплотную прижался к новому. Грань между ними была тонкой как лезвие ножа.
Фишер вскочил с постели, хотя никто его не будил, В комнате стояла тишина, напряженная до предела. Именно такая тишина и будит спящих.
У окна, залитого серым дневным светом, теснилась кучка растрепанных кадетов. Фишеру в одно мгновение все стало ясно. И все-таки он спрашивал всех подряд:
— Что там? Что происходит?