Петраш подошел к столу, сопровождаемый своими торжественно выпрямившимися спутниками. Никогда еще не говорил он по-русски так коряво.
— Мы пришли, — сказал Петраш, — чтоб от имени чешского народа поздравить русский народ в тот исторический момент, который, как мы верим, свидетельствует о непоколебимой воле к победе. Именно этой победе над жестоким врагом организация военнопленных чехов и хочет способствовать всеми своими силами. Просим предоставить нам возможность помогать тем самым борьбе за освобождение нашего народа, а также наших братьев — славян.
Комендант слушал несвязную, разбитую паузами речь Петраша, по-военному выпрямившись, застыв в неприятной внимательности.
— Да, — наконец сказал он, поняв, что последняя пауза Петраша означает конец его заявления, — тяжелые времена настали для нашей России. Однако я верю, что и они счастливо минуют, а вас, за ваше рыцарское участие, благодарю.
Слова коменданта были тяжелыми как свинец. Кончив говорить, он прямо и непреклонно посмотрел на депутатов и резко протянул им руку.
Петраш принял ее с колебанием и сказал:
— Мы пришли, господин полковник, еще и с просьбой дать нам возможность послать поздравительный адрес от военнопленных чехов местному исполнительному комитету.
Густые брови полковника удивленно поднялись.
— Ну зачем же это?… Это уж вы… как-то… слишком… сочувствуете… — Теперь его брови нахмурились. — Видите ли, тут я ничем помочь не могу. К этим людям я отношения не имею. Армию представляет там господин поручик.
Поручик залился краской, когда комендант упомянул о нем, и покраснел еще больше, когда тот прямо к нему обратился:
— Вероятно, вам следует предварительно им сообщить.
Тут он вторично подал депутатам руку, добавив небрежно с бесцветно-вежливой улыбкой:
— Но они там и сами сделают свое дело.
Тогда поручик отважился вступить в разговор, почтительно понизив голос:
— Разрешите доложить… они хотят только… передать письменный адрес. Это, вероятно, возможно…
Комендант вперил в него бездумный взгляд и вздохнул.
— У вас с собой это ваше обращение?
Петраш с готовностью передал ему адрес. Пока полковник читал его, все трое смотрели на него серьезно и озабоченно. Наконец бумага в его руках дрогнула.
— Сам я ничем в этом деле помочь не могу. Господин поручик, спросите там, каково их мнение? Ну, а адрес… это что, копия?
— Да, — сказали все трое в один голос.
— Оставьте его здесь. Господин поручик сообщит вам результат.
И полковник поклонился, показывая, что утомлен, но Петраш все же осмелился задержать его и на этот раз.
— И еще… простите нашу дерзость. Мы уполномочены официально просить, чтоб нам позволили отправить поздравительную телеграмму Временному правительству России.
Лицо коменданта вытянулось от удивления, которое стало постепенно переходить в веселость.
— Что? Правительству? Вы? И как это вам, скажите на милость, пришло в голову?
Однако, заметив яркий румянец на лицах депутатов, он уже вежливо сказал:
— Видите ли, господа, согласно предписанию, пленным это не дозволяется… Не разрешается… так сказать, все-таки… вмешиваться в наши внутренние дела.
Он смотрел Петрашу прямо в глаза и улыбался; потом разрядил возникшее напряжение и решительно вздохнул:
— Ладно, покажите мне вашу телеграмму.
Он пробежал телеграмму глазами, невольная усмешка вновь промелькнула на его утомленном лице. Возвращая телеграмму, он твердо и прямо заявил:
— Этого не могу. Сие зависит исключительно от командования округа. В моей компетенции — только рапортовать о вашей устной просьбе высшему командованию. Дальше уж дело будет за ними.
Он поклонился четко и теперь уж явно непреклонно. Депутаты, по предложению Фишера и Томана, собирались еще просить полковника, чтоб им разрешили общаться с пленными чехами из солдатского лагеря, но на эту третью просьбу они уже не отважились.
Только на улице Петраш сломил молчание; плюнув, он коротко бросил, сдерживая негодование:
— Бюрократ!
Фишер, весь красный, быстро шел впереди, все время повторяя:
— Я же говорил вам, — он германофил!
В пику полковнику они потребовали, чтоб Томан с помощью Зуевского послал телеграмму из города, причем еще и в редакции московских газет.
— Мы еще об этом потолкуем! — грозили они, утешая друг друга.
91
— Эмиссар приехал!
Услыхав это, поручик Слезак, у которого словно морозом схватило затылок, выбежал вон. Покой, разлитый по полям, как бы отрицал беспокойство лагеря и вместе с тем пугал угрюмой загадочностью, скрывая что-то за горизонтом.