К тому времени, как солнце выпило росу, весь эшелон расположился на траве вдоль насыпи. Лениво перебрасываясь словами, солдаты пускали в солнечный воздух ленивые желтоватые табачные дымки, над головами их тихонько пели и играли провода, и голод постепенно наливал свинцом их желудки.
Начальник лагеря, прапорщик Курт Карлович Бек, позавтракав, сидел на балконе своей квартиры в здании конторы лагеря. Петра Александровича ждали к полудню; с балкона Беку хорошо видна была железнодорожная ветка и за нею дорога, ведущая из города. Молодая жена прапорщика Бека была с ним; она сидела боком на перилах балкона, дразня — отчасти умышленно — голодные взоры пленных изящной линией бедра.
В конторе под балконом стучали прилежные машинки, и бумаги заполнялись именами и цифрами. Высокая труба питательного пункта усиленно дымила, а в новой «французской» кухне, похожей на фабричную котельную или на механический цех, возились багроволицые повара, поднимаясь и спускаясь по железным лесенкам в клубах Жирных паров над гигантскими котлами с кранами, болтами и целой системой труб.
И как раз в то время, когда усердные повара выгребали из котлов дымящуюся гречневую кашу и резали, раскладывая на длинных, покрытых жиром, столах куски разваренного, быстро темневшего мяса, на дороге, в далеком облачке пыли, показались экипажи.
Прапорщик Бек уже стоял у ворот лагеря, готовый встретить начальство по уставу. От тупика, где кончалась лагерная ветка, по морю человеческих голов пробежала легкая волна беспокойства. И когда у ворот лагеря окаменел первый часовой, вскочили на ноги русские солдаты, оправляя гимнастерки, и стали что-то кричать пленным. Тогда только поднялись и они — как поднимается стадо вслед за пастухами и собаками. И не успели еще встать на ноги последние, как уже от ворот поползла неровная щель, деля надвое расступающуюся толпу в грязной австрийской форме.
По этому проходу, будто несомая тугими крыльями серебряных погон, плыла белая борода Петра Александровича. Прапорщик Бек следовал за ним по левую руку, приклонившись ухом и всем существом своим к устам начальника. Позади Петра Александровича сверкала белоснежная шелковая гимнастерка доктора Посохина, ходившего на приемку партий пленных и как врач, и как предприниматель. Рядом с ним трепались на ветру веселые юбки Валентины Петровны и Зины, дочерей Петра Александровича, которые не хотели пропустить столь интересного зрелища. Ветер и солнце играли яркими, легкими тканями, ослепляя пленных, замороженных строгостью облика Петра Александровича.
Валентина Петровна беззастенчиво лорнировала пленных. А Зина краснела, ее глазам, как паре пойманных пташек, хотелось улететь, и смущенная улыбка то и дело садилась ей на губы.
По проходу, расширенному стараниями русских солдат, неслись команды. Домчались они и до вагонов, перед которыми собрались пленные офицеры.
Петр Александрович направлялся прямо к ним.
Прапорщик Бек ловко поймал слово, брошенное начальником, едва тот остановился, и спросил по-немецки:
— Кто здесь старший по званию?
— Hier!
Однако капитан не вышел из рядов и, видимо, вооружился хладнокровием перед допросом.
— Hauptmann? Name, bitte? [94]
— Гасек.
Петр Александрович, подчеркивая важность церемонии, с минуту постоял неподвижно. Посохни, не любивший таких проволочек, скучающе глядел в пространство. Лишь Валентина Петровна, горя нетерпением, ощупывала взглядом через лорнет фигуру за фигурой стоявших перед ней. И нетерпением своим испортила торжественность момента.
— Курт Карлович, — стремительно шепнула она прапорщику Беку, — спросите, кто этот там, позади толстого!
За спиной капитана, слева от Петра Александровича, шевельнулся сдерживаемый смешок. От этого совсем спряталась застенчивая улыбка Зины.
— Валя, — прошептала девочка, — они понимают по-русски!
Прапорщик Бек, видя, что Петр Александрович не возбраняет дочери развлечься, перевел вопрос Валентины Петровны. Пленный, которого этот вопрос касался, поклонился прямо даме, отвечая:
— Доктор Мельч.
— Доктор! Et parlez vous français? [95]
— Un peu [96].
— Ах! Видите, Курт Карлович, как я разбираюсь в людях. Такая образованность — редкое явление среди австрийцев, запомните.
Слева от Петра Александровича снова шевельнулся сдавленный смех, к которому теперь прибавили и какое-то тихое слово. Краска стыда поднялась до самых робких глаз Зины.
— Валя, — шептала она, — Валя, там кто-то понимает по-русски…