— Аларм! Ауф цум гефехт! Компани ангрифф и штурм, заубанде фауле! [116] Жрать да «руб. — коп.» брать, на это вас хватает, а воевать за государя императора, за родину не хочется, заубанде!
* * *После обеда приехал на покосы Юлиан Антонович — раньше, чем обычно. Вместе с ним прикатили и любопытные александровские дамы. Юлиан Антонович имел привычку отдавать свои распоряжения, не слезая с тарантаса, но сегодня он спустился на землю и, увидев, как Беранек — единственный из пленных — размахивает косой, подошел и заговорил с ним по-немецки. Дамы, наспех выучив ради такого случая несколько немецких слов, тоже прощебетали ему что-то. Но Беранек промолчал, и Юлиан Антонович, пожав плечами и махнув рукой, отошел к другим пленным, о которых он потом выразился так:
— Какое наслаждение после долгих лет поговорить на европейском языке о европейских делах!
И в самом деле — душа Юлиана Антоновича, обросшая корою одиночества, как бы увлажнилась росой, когда перед ней распахнулись более широкие горизонты, и смягчилась.
Погода стояла ясная и теплая, и Юлиан Антонович по собственной инициативе разрешил пленным ночевать в лугах. Они приняли такое решение с радостной благодарностью, как будто им открыли дверь к свободе.
Вечером, закончив в виде исключения раньше русских работников (так распорядился Юлиан Антонович), пленные принялись готовить ночлег. Под ольхами на берегу речки они устроили себе гнезда и шалаши из сена. Фуражками наловили рыбешек, развели за речкою костры. Бездонность неба и безбрежность земли окрыляли их думы.
Гавел с товарищами, устроившись отдельным станом, с неприязнью поглядывали на счастливых пленных, собравшихся вокруг вольноопределяющегося Орбана.
К следующему вечеру тела и мысли пленных уже пропахли потом и землей. Взоры, привыкшие к новой обстановке, уже шарили под юбками работниц. Такая же горячая, неукрощенная работой кровь томила и молодых баб. На третий вечер самая смелая из них отстала от распевшихся подружек, чтоб подождать в кустах насилия смелейшего из пленных. Им оказался немец, и в тот же вечер об этом узнал весь лагерь. Гавел думал было выдать немца, но чем дальше толковали вечером об этом событии, тем чаще умолкали пленные и, подобрав живот, следили пристально за каждой тенью, мелькнувшей между копен сена и в кустах у рощи. А на другой вечер уже и Когоут, к зависти товарищей, завел роман…
* * *Впрочем, враждебность между обоими станами тлела во всем. Если команда Гавла отличалась усердием в работе, то партия Орбана, наоборот, подчеркивала свою пассивность. Орбановцы работали вяло, нечисто и плохо. Они еще и тем раздражали гавловцев, что, как бы играя, швыряли в речку целые охапки сена или подгребали его к придорожным кустам, так, чтоб мужикам, возвращавшимся с работы, легче было унести его. Ночью орбановцы нарочно подходили подслушивать разговоры гавловцев. А русские солдаты как-то неопределенно и невнимательно принимали жалобы чехов.
В конце концов Гавел решил перенести свой стан еще дальше. Он подыскал подходящее место на крошечной полянке по ту сторону речки.
Но в первый же вечер, когда чехи перебрались в новый лагерь и разговоры их об этой новизне затянулись до поздней ночи, когда наконец в обоих станах погасли костры и искорки козьих ножек, скрученных из сухой картофельной ботвы, — вдруг загорелась копна сена, в которую забрался на ночь пленный чех Жофка. Никто, правда, не пострадал, потому что Жофка, паровозный кочегар, быстро столкнул горящее сено в речку, и вода понесла его к проснувшемуся лагерю Орбана. Приверженцы Гавла постепенно прониклись твердым убеждением, что это поджог. Подозрение, ставшее уверенностью, возбудило в гавловцах справедливый гнев.
25
Валентина Петровна решила провести лето в отцовском имении еще в тот день, когда она присутствовала при осмотре пленных, назначенных в обуховский лагерь. Отцу она попросту заявила, что ей невыносимо больше слушать бесконечные разговоры о войне, от которых в городе никуда не денешься.
Она заручилась согласием сестры, а чтобы Зина не очень связывала ее, придумала пригласить в деревню Володю Бугрова, сына полковника Бугрова, самого близкого из старых друзей отца. Молодой Бугров только что был выпущен из петроградского кадетского корпуса и с осени собирался поступить в школу юнкеров.
— Володя сирота, и ему некуда ехать, — сказала отцу Валентина Петровна.