Валентина Петровна нетерпеливо обратилась к Бауэру:
— Где же eher docteur [126]?
Бауэр покраснел и пожал плечами.
— Послушайте, а он тоже понимает по-русски, eher docteur?
— Доктор Мельч тоже чех, значит, по меньшей мере, понимает. Здесь все пленные офицеры — чехи.
Валентина Петровна опять засмеялась.
— Среди чехов, как видно, тоже бывают интересные люди… Ах, а знаете ли вы студента из ваших, вольноопределяющегося, кажется — такой смелый и гордый, интересный и по-русски понимает? Он что, тоже чех?
— Нет, — только и сказал Бауэр.
Зинины большие глаза невольно, хотя и без интереса, остановились на нем, и Бауэр потерял нить разговора.
Валентина Петровна подметила его замешательство и, собравшись уже уходить отсюда, воскликнула довольно бестактно:
— Ах, Зиночка, да ты имеешь успех! И у кого!
Зина явно обиделась на шутку, а к Валентине Петровне вдруг вернулось ее прежнее равнодушие.
— Ну, хватит, — сказала она. — Проводите нас на улицу.
Они выбрались прямо к хуторскому двору и наткнулись на лупоглазое любопытство кучки пленных.
Бауэр старался не смотреть в их сторону.
В ту же минуту Валентина Петровна увидела доктора Мельча и радостно крикнула:
— Вон он! Позовите его!
И не успел Бауэр выполнить ее приказание, как она сама поспешила к Мельчу и сразу заговорила с ним по-французски. Потом только, заметив, что Бауэр по-прежнему следует за ней, Валентина Петровна махнула ему рукой:
— Можете идти! Мерси!
Бауэр от растерянности забыл приветствовать Мельча; и так как Мельч с дамами двинулся по улице в сторону винокуренного завода, Бауэру волей-неволей пришлось-таки повернуть к лагерю.
Машинально пошел он к воротам. Промелькнула перед ним огненная гусарская фуражка; молодая лошадь резво переступала, обмахиваясь подрезанным хвостом. Вольноопределяющийся Орбан, стоя в воротах, крикнул что-то Лайошу по-венгерски, еще какой-то венгр добавил словечко, в котором звучала жестокая насмешливость, и Лайош, молодецки заломив фуражку, весело ответил землякам.
Бауэр прошел через их грубый хохот, высоко подняв гудевшую голову. Кучка чехов быстро расступилась перед ним.
— Ну как, собираться-то будем? А петь? — посыпались жадные расспросы.
— Эх, пан учитель, мадьяра бы этого с козел долой, а на козлы — Овцу! — кричали ему.
Бауэр, словно его разбудили от сна, забыл им ответить. Будто вспомнив что-то важное, он бросился в канцелярию, однако выйти на улицу не спешил. Он видел легкие косынки сестер Обуховых, пестревшие справа и слева от Мельча. Сверкающая коляска шажком катилась за ними, временами останавливаясь на почтительном расстоянии.
Бауэр повернулся и столь же поспешно вышел на улицу, откуда еще можно было видеть сестер Обуховых.
Когда он позже явился в коровник, его обступило любопытство товарищей.
— Ну, что они велели передать нам? — шутили гавловцы, как бы стремясь разделить успех своего унтер-офицера.
Бауэр отвечал скупо — он все время думал о своем. Потом вдруг, оценив тепло сердец, сгущавшееся вокруг него, проговорил:
— Эх, сорвать бы с себя эти арестантские австрийские тряпки! Этот символ нашего порабощения…
— Вот верное слово! — припечатал Гавел его смелый протест.
Пленные чехи никак не хотели уходить от ворот, откуда можно было хоть смотреть на улицу, на которой сегодня произошло, как им казалось, решающее событие.
— Наша взяла, ребята, друзья, товарищи и братья! — горланил разошедшийся Гавел. — За вами — всюду, пан учитель, мы — ваши верные ученики. Сам бог послал вас искупить наши грехи.
Гавел задорно расправил свои мощные плечи и, поймав прищуренным глазом язвительную усмешку Орбана, подошел к нему вплотную и еще громче закричал, чтоб слыхали все во дворе:
— И надеюсь, пан учитель, вы уже заявили, где надо, что, кроме Овцы, есть еще среди нас некий пан Гавел и что у этого пана Гавла имеется уже опыт со всякими там немецкими и ренегатскими гадами. И что этот пан Гавел сумеет разворотить любую ренегатскую зеленую морду. Задаром и с доставкой на дом!
Бауэр всеми силами пытался предотвратить назревающий скандал. Но Гавел, войдя в раж, орал тем громче, чем настойчивее старался Бауэр сохранить мир. Ведь Гавел дрался не за себя одного, а и за Бауэра, и за всех чехов!
— Да это же ренегат, враль и поджигатель! Поджигатель, пан учитель! Но от меня он не уйдет!
Орбан, однако, усмехался хладнокровно и вызывающе, он стерпел даже прикосновение Гавлова плеча. Он молча стоял вплотную к нему.