Именно это чувство и подстегнуло их все-таки запеть воинственный гимн «Гей, славяне!». Первые звуки вырвались из чьей-то чересчур взбудораженной груди, но тут их подхватил расхрабрившийся Гавел — и мгновенно грянул весь хор.
Последние куплеты пели, невольно держась поближе к темным кустам. Обнаженные голоса рвались в темноту, которая мягко и бесшумно сгущалась вокруг. Голоса долетали до окон, смотревших из мрака.
На гребне возбужденного хора неистовствовало несколько опьяненных:
Русский с нами, а кто против — Тех француз задавит…Многие все-таки испугались такой дерзости и, незаметно бежав с места преступления, возвратились домой окольными тропками.
Однако наиболее смелые открыто прошагали по хуторской улице. Аплодируя, смотрели на них Елена Павловна и Девиленев с женой; Шеметун же, чтоб скрыть свое довольство и восхищение, поддразнил Бауэра вопросом — где он подхватил этот черносотенный гимн. До самых лагерных ворот за доблестными чехами бежали в восторге детишки механика.
29
День, в который почтовую упряжку перевели из Александровского в Обухове, отдав ее в полное ведение Иозефа Беранека, был самым значительным днем в его жизни с момента пленения. Ибо только эта лошаденка с покорными глазами вернула Беранеку ощущение полноты жизни. Первый день он не мог на радостях улежать в постели и поднялся к лошади, когда все еще спали крепким сном. Клочком соломы вытирал Беранек лохматые потертые бока и спину клячи, от чего та блаженно вздрагивала. Осваиваясь на новом месте, Беранек чесал, заплетал и расплетал ей гриву, чинил стойло, носил солому, чистил и развешивал старенькую сбрую, прилаживал койку для себя рядом со стойлом. Он все ходил, присаживался, ложился и снова вставал, потому что каждый нерв, каждая жилочка его трепетала от великого, окрыленного счастья.
Когда он впервые вез в Базарное Село почту и с почтой — артельщика, он был уверен, что окна всех домов, в том числе и барского дома в Александровском, смотрят на него. Он вернулся из мира, скрытого за горизонтом, с почтой, с покупками, — степенный, уверенный. Тотчас его обступили знакомые, жаждавшие услышать хоть что-нибудь об этом неведомом мире.
Но Беранек только сказал Бауэру:
— Пан взводный, вот бы вам как-нибудь съездить со мной!
Новая должность внесла и другого рода разнообразие в его монотонную жизнь. Если у Валентины Петровны был гусар, от которого она не собиралась отказываться, то Бауэр — на те четыре дня недели, когда не ездили за почтой, — предложил Беранека к услугам Володе Бугрову и Зине.
Молодой Бугров был бродяга. Если не считать невинного, каникулярного, по-гимназистски мечтательного романа с Зиной, главным удовольствием для него было закатиться одному куда-нибудь за пределы Обуховского леса. В таких случаях Беранек, оставшись при лошади, ждал его где-нибудь на просеке, следил, чтоб никто не вспугнул дичь, не помешал молодому барину или сам не набежал на выстрел. Он носил за Бугровым ружье, а то и рыболовную снасть, когда Бугров направлялся к тихим речным заводям, где рыба так и кишела и где к тому же можно было застать врасплох купающихся деревенских девок. Бугров тогда лез прямо через кусты — в голосах купальщиц, далеко разносившихся по безлюдной чаще, звенела теплая, тугая, округлая упругость молодого тела.
И на лесной тропинке можно было встретить девок с мокрыми волосами, с веселым, дерзко-вызывающим взглядом.
Благодаря этому новому образу жизни Беранек отделился от общей массы пленных и степенностью движений, рассудительностью речи стал больше походить на мужиков, работавших со своими упряжками в обуховском поместье. Многих он вскоре узнал по именам, встретил даже кое-кого из знакомых. Дважды встречал он ту самую бабу, которая когда-то подвезла его до хутора. Первая встреча произошла в какой-то праздник. Двигались по хуторской улице навстречу Беранеку раскачивающиеся юбки — он бы и внимания на них не обратил, да вдруг не успел он опомниться, как ощутил в своей ладони руку одной из женщин. И только он припомнил ее лицо — двое русских ополченцев, с закрученными усами, фуражки набекрень, уже освободили его от этого плена. Они весело отпихнули Беранека и сами пристроились к обеим бабенкам, которые снова взялись за руки.