Второй раз Беранек увидел свою знакомую на александровском поле. Она сидела рядом с мужиком Тимофеем. Тимофей тогда разговорился с Беранеком, рассказал:
— Сын мой у вас там где-то, и сам я, видишь, еще солдат. На войну забирают.
При этих словах молодая женщина отвернула угрюмое лицо.
* * *Ах, где теперь война для Беранека!
Мирная земля простирается волнами от хутора к горизонту, и уже только далеко-далеко где-то за этой чертой, от моря до моря еще рассечена земля на три части огненной чертой окопов, воспаленная во всех своих нервах и артериях.
Пленных офицеров, и в особенности кадета Шестака, от безделья еще, пожалуй, волнуют сообщения о войне; и в почтовые дни они ходят за винокуренный завод — иногда в сопровождении Барыни, — поджидать Беранека с почтой.
И ревизор Девиленев, когда попадается ему на глаза газета, тоже порой еще спрашивает:
— Ну-с, каковы дела на фронте?
Но Беранек? Трижды в неделю привозит он из Базарного Села московские газеты, где в напечатанных словах (Беранек их и прочитать-то не сумел бы) укрыта неживая тень войны. Война в этих словах — как потемневший портрет, что с незапамятных времен висит на одном и том же месте в комнате, надоевшей пуще тюремной камеры. Однажды, правда, артельщик привез несколько более живых и красочных весточек с фронта. Это было, когда к Степаниде Ивановне, крюковской учительнице, приезжал на сутки муж, служивший в штабе одного из мелких подразделений северного фронта; он приехал, чтобы отдать жене свои сбережения, которые, как штабной счетовод в чине фельдфебеля, не имел права пересылать по почте.
Но Бауэр сказал, что надо верить бесцветным описаниям в газетах, а не таким вот несуразным сплетням.
Беранека же не занимало ни то, ни другое. Беранека в этом мире куда больше, например, взволновало внезапное исчезновение Барыни; потом ее нашел немец Гофбауэр на куче хлама — глаза у суки были влажны от материнского счастья, и трос щенят, похожих на толстых червяков, копошились у нее под боком. И Беранек, несмотря на протесты Гофбауэра, положил щенят в шапку и отнес к себе на конюшню, куда ни одни из пленных не смел ступить ногой.
* * *Бауэр с самого начала задумал получить такой же пропуск, какой был у Беранека, и с ним — такую же свободу передвижения; это было нетрудно. Возможность выехать с Беранеком представилась ему, когда пришел первый денежный перевод из-за границы. Тем более что перевод был на имя Вашпка.
Прапорщик Шеметун вызвал к себе адресата и нарочно при Бауэре обратился к Елене Павловне с такими словами:
— Смотрн-ка, Леля, Лелечка! Есть у нас крестьяне, которые в лаптях сторублевки прячут, — но таких богатых пленных у нас не должно быть и не будет.
Оборотившись к Бауэру, он продолжал:
— Скажите этому Вашику, что иметь деньги в плену нет никакого смысла. Пленным не разрешается давать денег больше, чем получает русский прапорщик. Мы можем выдавать им ровно столько, чтоб они не могли бежать и чтоб знали — мы не позволим им жить, не работая. Пожалуй, по пяти рублей в месяц или лучше по трешке. Там посмотрим.
Негодуя, что такая сумма привалила пленному, Шеметун приказал Бауэру со всей решительностью потребовать от Юлиана Антоновича, чтоб тот выплатил наконец сполна все, что поместье задолжало лагерю. И выдал все документы и пропуска, какие попросил Бауэр.
Когда разрешение на свободный проезд до Базарного Села было уже в кармане, Бауэра охватило сильное волнение. Он взял у Девиленева черную сатиновую косоворотку и надел бы даже кепку, если б Шеметун не запретил. Но австрийскую фуражку он тоже не стал надевать.
Беранек подкатил к канцелярии на своей дребезжащей телеге, как, бывало, подкатывал на господской коляске. И когда Бауэр удобно уселся за его спиной, он постарался с шиком тронуть лошадь с места.
Проехав винокуренный завод, Беранек обернулся к Бауэру:
— Сегодня, пан учитель, я сам вам все покажу!
Перед Александровской усадьбой, куда Беранек всегда заворачивал, навстречу им выбежала ватага дворовых ребятишек — Беранек почти всех их знал по имени. А во дворе они разминулись с беговыми дрожками, на которых сидела с Бугровым Зина — в сером платье и голубом берете. Бугров правил лошадью, придерживая коленями два легких охотничьих ружья. Беранек козырнул им, как офицерам. Зина оглянулась при виде Бауэра в косоворотке, и Бауэр, которому было не по себе в чужой одежде, нахмурил пылающий лоб. Нечаянная встреча взволновала его до такой степени, что он совершенно машинально последовал за Беранеком в контору.
Юлиан Антонович уже ушел из конторы к себе на квартиру и пребывал в субботнем настроении. Недельные хлопоты были закончены — Бауэр со своим неотложным делом нарушил его отдых; Юлиан Антонович не скрывал неудовольствия.