Тепло ее тела проникало сквозь легкую материю и согревало руки Бауэра. Поэтому он старался не глядеть на Зину. И еще он боялся, что его выдаст громкий стук сердца, колотящегося за непрочными стенками груди, — этот стук оглушал его самого. И он хмурился, сосредоточивая все свое внимание на каждом шаге, приближающем их к твердой почве. Ему ведь надо было еще приноравливаться к шагам Бугрова.
В одном месте Бугров, на которого Зина налегла всей тяжестью, вдруг провалился — Бауэр покраснел и тут же побледнел, испугавшись, что у него не хватит сил. Зина вскрикнула и невольно приникла к Бауэру. Он почувствовал, как ее пальцы впились ему в плечо; ее волосы защекотали ему висок. Жар залил его до самого лба, и он судорожно стиснул руки Бугрова.
Бугров же только посмеялся легкомысленно над своим и Зининым испугом — правда, не раньше, чем они выбрались из грязи, и Зина спрыгнула с их рук и самостоятельно вскарабкалась по откосу на дорогу, измазав ладони. Бугров, тоже весь перепачканный, стоял на дороге и хохотал, отставив локти.
Зина опять спустилась к канаве, чтоб сполоснуть руки. Тем временем Беранек обтирал травой коляску и лошадь. Заметив, что руки у Бугрова тоже в грязи, он показал ему глазами на полы своего засаленного мундира. Бугров понял его безмолвное приглашение, однако сначала тоже пошел к воде. Вернувшись с мокрыми руками, он весело скомандовал Беранеку:
— Кру-гом!
Оказалось, однако, что не так-то просто вытереть чистые руки о грязный мундир, плотно облегавший спину Беранека, и Беранек крайне огорчился этим. Но тут артельщику пришла счастливая мысль — он подозвал Арину.
Та подошла, потупившись. По просьбе артельщика она приподняла подол своей льняной рубахи, и Бугров галантно предложил его Зине.
Зина, вытирая маленькие нежные ручки грубым льняным полотном, ласково заговорила с Ариной:
— Ты девушка?
Молодая женщина густо покраснела.
— Нет… Солдатка…
— Такая молодая! А где же муж твой?
Арина ответила не сразу.
— Не знаю… В плену был…
Зина отошла, а покрасневшая Арина все еще стояла, дожидаясь Бугрова, который рассматривал тем временем ссадину на ноге лошади.
Вытираясь подолом ее рубашки, Бугров тыльной стороной ладони провел чуть повыше, чтоб почувствовать гладкое тело под грубой материей. При этом он заглянул в глаза молодой крестьянки и игриво спросил:
— Как же тебя звать?
— Ариной.
— Ишь какое барское имя выбрала, красавица! В имении работаешь?
— В имении.
— Ну ладно, — сказал Бугров и вслед за Зиной пошел к коляске.
Потом, объезжая обе телеги, Беранека и Арины, он бросил беглый взгляд на хмурое лицо крестьянки и засмеялся.
Беранек лихо откозырял ему, потом перевел глаза на Арину. Словно между ним и этой женщиной вдруг появилось нечто, связывающее их. А Бауэра он пожалел от всей души — за то, что рядом с ним и Ариной тот остался незамеченным.
— Да, барышня-то еще добренькая, — сказал артельщик, когда коляска отъехала подальше.
Бауэр не отвечал. Он до сих пор был оглушен этим эпизодом.
31
В Крюковском артельщик обогнал Беранека и, сворачивая в улицу, где жила Арина, крикнул:
— Давай налево!
Беранек послушно свернул за ним, хотя Бауэру страшно хотелось бы гнать лошадь следом за Володей Бугровым и Зиной…
Изба Арины стояла на отшибе за околицей деревни, выброшенной, как пучок соломы, разливом обуховских земель на песчаный пригорок в лугах. Изба торчала за частоколом, среди зарослей крапивы — как оборванец или как на тощем пастбище дряхлый мерин с запавшими боками, с прогнутой, в струпьях спиной, наполовину ослепший, с бельмом на глазу. Полусгнившую и зеленую от моха крышу удерживали, не давая ветру развеять ее, лишь трухлявые жерди да суковатые сухие ветки. Одно покосившееся оконце смотрело во двор, другое — на улицу. В одном конце двора клонился набок сарай с плетеными стенками, с другой — пустой закуток для свиней, похожий на брошенную птичью клетку; не падал он только потому, что опирался на открытую дверцу. Ветхий плетень, утопавший в буйной крапиве, отделял двор от огорода. На плетне сушилось окостеневшее тряпье, черные лапти и початки кукурузы. На одной половине огорода, тесной, как ладошка, заглушаемые сорняками, росли вперемежку картофель, тыква, арбузы, огурцы, бобы, подсолнухи, укроп, фасоль, мак, свекла и помидоры. На другой половине распростерлась низко над землей, покрытой пожухлой травой и лопухами, старая яблоня; старую, иссохшую вишню душили молодые вишневые деревца. С голых ребер плетеного амбара ветры сорвали половину соломы — и вообще все это человеческое жилье будто состояло из одних ребер, сквозивших на солнце, продуваемых ветрами, озаряемых молниями, исхлестанных холодными ливнями.