Беранек въехал вслед за артельщиком во двор, на котором рылись две свиньи. Старый мужик Тимофей, отложив недоплетенный лапоть, закрыл за ним ворота из перекрещенных жердин на лыковых петлях.
Беранек поставил телегу под окном, чтоб видно было из избы. Потом споро выпряг Аринину лошадь и подождал, пока Тимофей скажет, куда бросить упряжь. Лишь после этого он вошел в дом.
В сенях, куда вела дверь со щеколдой, он переполошил цыплят. Через щели в досках пробивался солнечный свет, падая на черный бугристый земляной пол, на бочку в углу, на лужу, на сохнущее белье и на кучу всяких земледельческих орудий, сваленных в другом углу. Слева, замкнутый висячим замком, был рубленый чулан, справа, за дверью на петлях — жилая горница. А горница — это беленая русская печь, пыльный земляной пол, полати с кучей одеял и тряпья, две лавки, стол и сундук, под один край которого, пришедшийся на ямку в полу, подложили полено и камень. Перед печью — вязанка хвороста, солома да несколько поленьев; в углу над столом — маленькая икона с вышитым полотенцем, выше — два святых образа. И еще — фотография солдата. Вот и все имущество Арины.
Артельщик уже сидел за столом, вытянув длинные ноги.
— Ну как, Тимофей Семенович, воюем?
— Эх, — махнул рукой Тимофей и начал возиться с чем-то на лавке.
В избу набились соседские чумазые детишки, не поздоровавшись, сели на лавку у двери и принялись, затаив дыхание, глазеть на пленных.
Бауэр с интересом рассматривал каждую вещь, читал имена святых на образах, письмена на иконе. Даже ласково гладил лохматые головенки детей, которые со страху не решались убежать. Тимофей за них отвечал на расспросы Бауэра. Арина копалась за печью, время от времени выходила на двор. Наконец поставила перед гостями крынку сметаны, тарелку семечек и каравай хлеба. Тимофей подсел к Беранеку, стал потчевать:
— Ешьте на здоровье.
Потом спросил Беранека:
— Жена-то пишет?
— Не, я ест свободный.
— Надо сказать «холостой», — с важностью поправил его Бауэр.
Арина принесла еще молока и, обращаясь к артельщику, проговорила застенчиво:
— Вы уж простите нас, самовару-то нету.
На это артельщик, а за ним и Бауэр, ответили:
— Ничего, спасибо.
Беранек ничего не сказал. Он только присматривался, как едят другие, и по их примеру отламывал хлеб и макал его в сметану.
— А хозяйство большое? — спросил Беранека Тимофей.
— Большое.
— И рабочие руки дома остались?
— Остались.
— Ну вот, а у нас скоро никого не останется. — И Тимофей покачал головой. — Э-эх! Ваша-то власть… умнее. Зря сердится наш Юлиан Антонович. Нету людей! Xe-xel Зато есть еще эти… дармоеды, бездельники… баре… здоровые да молодые! Сами видели — ездят тут…
Бауэр смущенно промолчал; принялся списывать надпись на иконе. Потом вдруг громко заявил:
— Ну, мы поедем!
Арина коснулась Беранека робким взглядом. И он этот взгляд почувствовал. Она по очереди простилась со всеми. Тимофей проводил гостей до дороги.
32
Почту, поступавшую от командования, всегда разбирал сам прапорщик Шеметун. Вскрыв один пакет, он крикнул унтер-офицеру Бауэру:
— Вячеслав Францевич, вам письмо!
Бауэра кольнуло в сердце. Это было первое письмо, полученное им в плену.
Шеметун передал ему простую открытку для пленных. Первым долгом Бауэр кинул взгляд на подпись, скорчившуюся в самом низу.
— От Томана! — воскликнул он.
Иозеф Беранек, сложив привезенное для Шеметуна, собрался выйти, но тут он сразу забыл обо всем и отважился задержаться в канцелярии. Вышла на порог и любопытная Елена Павловна со свежей газетой в руках.
— Из дому? От милой? — спросила она.
— Нет. От лучшего моего друга детства — он офицер сейчас.
— Где же он?
— Пишет — в лазарете.
— Ранен?
— Вряд ли… где бы его могли ранить…
Бауэр покраснел, внезапно смутившись; у него даже сильнее забилось сердце.