Арина не ответила, и собственная дерзость уже начала угнетать Беранека.
— Не пишет, — буркнула Арина, когда он уже перестал ждать ответа.
Она упорно смотрела только на печь и сейчас же добавила, борясь со строптивым смущением:
— Ешьте!
Беранек принялся за еду. Встречаясь случайно с ним взглядом, Арина всякий раз поспешно отводила глаза — словно убегала. От этого Беранеку стало как-то беспокойно. Жаркое стеснение тучей легло на лоб Арины. Во внезапно сгустившейся тишине она ударила кошку запечью:
— Брысь!
Очень нескоро Беранек снова осторожно завел разговор.
— Тимофей не вернется к завтрему, — решил он. — Я еще сено уложу.
Арина не ответила.
Слышно было только, как работают челюсти Беранека, хотя он изо всех сил старался жевать бесшумно. Арина присела на кучу дров у печи и уставилась на истоптанный пол. На полу блестели соломинки.
Беранек доел и подошел к Арине поблагодарить ее рукопожатием. При этом его движении Арина вздрогнула, однако не встала с места и руки его не взяла. Прикрыла ладонями вспыхнувшее лицо.
У Беранека сжалось горло, в груди сильно заколотилось, и кровь, прихлынув горячей волной к его стесненному сердцу, оглушила его.
Он отошел к двери и проговорил:
— Ну, прощайте… И спасибо за чай.
Только теперь Арина поднялась и вышла следом за ним на порог. Тут она тихо поклонилась:
— Спасибо за помощь.
Тогда остановился и Беранек.
Он, правда, не оглянулся на Арину, но, рассеянно обводя глазами двор с чувством просыпающейся благодарности, нерешительно, словно сознаваясь в чем-то постыдном, произнес:
— А сено-то я лучше сегодня же уложу.
И снова не ответила Арина. Только молча пошла за ним к сараю. Когда Беранек нагнулся, чтобы захватить охапку сена, он украдкой глянул на нее. Она стояла прямо, но руки ее бессильно повисли, и так же бессильно поникла она головой.
Тревога сильно начала теснить грудь Беранека. Охотнее всего он ушел бы сейчас. Но он даже звуком не осмелился коснуться этого хрупкого мгновения. Ему бы спросить, куда складывать сено, — но он предпочел действовать по собственному разумению.
Решительно загребая охапки сена, он стал носить его на свободное место в сарае рядом с кучей ржаных снопов.
Вечерняя свежесть, смешиваясь с теплыми запахами колосьев, соломы и сена, проникала сквозь плетеные стены сарая.
Арина, сначала застенчиво, а потом все увереннее, стала помогать Бераяеку. И когда он уминал груды колючего сена поплотнее к стене, Арина всегда вовремя подносила ему новые охапки. Розовый свет, просеивающийся сквозь сито плетеной стены, падал на две пары рук, соединенных работой. Лучи света, в которых плясали пылинки, сплетали эти руки воедино: сильные, костлявые, похожие на грабли — Беранека и тоже огрубевшие, но все же округлые — Арины.
Молчание этих рук придавило вечер. Беранек вначале нарочно громко сопел и кашлял, но постепенно совсем притих. Движения его стали какими-то угловатыми. Столь же угловато прозвучала совсем неожиданная и неуместная шутка.
— Вот! — воскликнул он, дотронувшись суковатым пальцем и таким же суковатым смехом до небольшой царапины на Арининой руке. — Харо-шая рука!
Арина упорно молчала.
Тогда Беранек, отступая от неудачной шутки, рассмеялся костлявым смешком и, но коснувшись Арининого бедра, сделал пальцами в воздухе такое движение, будто ущипнул. Впрочем, он и сам тут же почувствовал, до чего это глупо.
Его облило жаром, и он впал в глубокую и какую-то сердитую серьезность.
Тут Арина перестала работать и выпрямилась перед ним, опустив глаза.
— Готово!
Беранек поспешил произнести это слово только для того, чтобы замять свои глупые, неудачные шутки. Он сплюнул с сердцем и выдул пыль из ноздрей.
Арина стояла потупившись; потом стала отряхивать платок и платье, но делала это как-то вяло. Пыльные розовые лучи льнули к ее красным, исцарапанным ногам.
Пока шуршание сена наполняло сарай, Беранек чувствовал себя свободным. Страшная тяжесть сковала его, лишь когда шуршание стихло и, стихнув, поставило перед ним Арину с ее босыми ногами, к которым, умирая от нежности, льнули пыльные лучи. Он собрался с духом для новой неуклюжей шутки, но в шутке этой, против его воли, прозвучало сердечное участие.
— Рука! Болит? — И уже совсем серьезно сказал: — Покажите…
У него перехватило дыхание, когда он держал эту теплую огрубевшую руку. Он чувствовал, как в ней бьется его обнаженное сердце.
Арина, низко склонившая голову, держала в этой руке свой красный платок.