В зеленой ложбине за домом Шеметуна, под высоким сипим небосводом, простые мысли и представления, пробужденные печатными строчками, поднимались, как тесто в деже. Непривычные, соблазнительные до опьянения картины, вызывающие головокружение и трепет, вставали перед Воточкой. Одна энергично подчеркнутая строчка в газете, на которую первым молча показал пальцем Цагашек, казалось, вознеслась к самому небу:
«Да здравствует самостоятельное королевство Чешское, да здравствует Россия и ее союзники!»
Тогда в душе Воточки прорвался нарыв беспокойства, назревший с самого утра. Он отважился прикоснуться к ране собственной рукой.
— Это что же, чтоб было, значит, самостоятельное чешское королевство?
— Ну да, солдат! Или ты против того, чтоб носить на фуражке чешского льва вместо Карлхена? [143] Против того, чтоб нами командовали по-чешски?
Все вокруг светло заулыбались. Гомолка встал, чтоб — без всякой нужды — перевернуть свою дырявую рубаху, сушившуюся неподалеку: он не мог усидеть, радость его так и распирала.
— А может, тебе не хочется, чтобы в пражском королевском Граде [144], за королевским пиром в кои-то веки снова заговорили по-чешски, а не так, как бывало: «Меня чешит, что ви техи»? [145]
Все дружно расхохотались.
— Не смейтесь! Честное слово, ребята, я этого и представить себе не могу!
Постепенно осмелел и Воточка.
— У нас, — с ненавистью сказал он, — богачи-то все немцы, а чехи в бедняках ходят…
— То-то!
— Тут, видишь, какое дело: немцы — мастера на такие штуки. Ко всем остальным, к бедным народам, Маркса отправили, а вершки все себе забрали.
Это степенное рассуждение Вашика едва не вызвало ссоры.
— Глупости! А ты знаешь, чего хочет Маркс? Маркс бы как раз и отнял у них эти вершки!
— Не ругайтесь! Мы прежде всего чехи, а потом уже партийцы разные.
Гомолка перевернулся на бок и плюнул далеко в траву.
— А что проку, когда немцы Маркса своего предали и вершки себе забрали!
— Как в Болгарии [146].
Помолчали, раздумывая.
Снопка лег на живот и вздохнул:
— И верно, нынче все могло быть иначе, если б не болгары. Предали славянство!
— Ну, я сказал бы — болгарский народ тут, пожалуй, не при чем. Это все ихний царь, немец!
— Нет, сами они виноваты. И болгары и поляки. Хороши славяне…
Гомолка расстегнул мундир, надетый прямо на голое тело, и снова плюнул.
— Вон в Румынии тоже немец на троне, а он, как положено, заодно с Антантой [147]. И со славянами.
Райныш сел и вдруг злорадно выпалил:
— А русские цари — тоже немцы.
— Только не такие, как ты, вот что! Русский царь — он единственный, у кого совесть славянская, и он не изменил своему народу ради Вильгельма!
— И никогда не пойдет на измену!
— И русские цари всегда прямо и честно, делом помогали всем славянам. Ты не знаешь истории! На вот, прочти хоть это!
Когоут стал отыскивать какое-то место в газете, чтоб доказать справедливость своих слов.
— Все это очень хорошо, но для верности лучше бы посадить на трон в Чехии чешского короля. Чеха по крови и происхождению и преданного славянству.
— Где такого взять, голова! Мы — бедный народ. У нас вон даже дворянства нет.
— Ну, так пускай будет президент, как во Франции. У поляков есть дворянство, а многого ли оно стоило в австрийском парламенте?
— Я думаю — пусть будет какой-нибудь русский царевич, а то как же еще? Да у нас чеха заедят!
— Тогда почему не английский принц? Тоже ведь союзники, а Англия в мировом масштабе посильнее России будет. Был бы чертовски богатый дядюшка!
Гомолка только слушал, смакуя, как лакомка, мечты, которые ему подбрасывали другие, да развлекался, перебирая швы своей рубашки. В этот самый момент он обнаружил вошь, но сейчас же забыл о ней, забыл потому, что в эту минуту некая мысль захватила его целиком. Отложив рубашку, он подсел ближе к своим столь щедрым товарищам.
— Ребята! — начал он, понизив голос и озираясь, словно остерегался быть услышанным непосвященными. Лукаво улыбнулся. — Ребята! Я вот все думаю… мы-то тут все свои, так что можно говорить. Я, ребята, не могу понять, как может король — к примеру, скажем, немец или англичанин, — отречься от своей нации, от своей родины? — Он обвел глазами лица солдат, невольно ставших серьезными. — Верно ведь? Как это так — одним разом сделаться верховным вождем вчерашних чужих народов? Возьмем, к примеру, того же румынского короля… Нынче он — самый главный румын… Ну и слава богу! Но он бодро-весело воюет теперь против собственной родины, против своих. Погоди! — Гомолка мягким жестом остановил протест Завадила. — Для нас-то это хорошо, не кричи, я ведь тоже не говорю об этом громко — но среди нас поди поищи таких болванов! Я простой, честный парень, и образования у меня только начальная школа. И вот по моему обыкновенному человеческому разумению это, как ни говори — предательство! Это что же получается, — менять свою национальность, менять веру, как, черт возьми, вот эту вшивую рубаху!.. Детей своих при всем параде в румын переделать!.. Да я, простой мужик, ради своих пострелят с завода вылетел — но я бы им лучше головы поотрывал, чем отдать в такую переделку… Ну вот, и эдакий-то божьей милостью висит перед глазами у детишек в каждой начальной школе, рядом с господом богом. Вот чего я никак понять не могу. Ну, о религии я не говорю, это, как сказал Гавличек, всего лишь сделка [148]. С религией не родишься. И господь бог — он интернациональный. Но как это ни один немецкий патриот не плюнул в глаза румынскому королю — вот что мне очень удивительно. Да сделай такую подлость хоть вот Гавел — и я, простой парень, плюну ему в глаза и до самой смерти руки своей честной ему не подам. Правда, Гавел?