Во-вторых, думаем мы, в де-костеровском культе природы и элементарных духов есть не отмеченные Ромэн Ролланом модернизующие натуралистические мотивы. Это правда, что де Костер создает на основе этого чувства прекрасные и захватывающие сцены. Образ и судьба Кателины, например, производят очень сильное впечатление, хотя и здесь очень ясно выступает синтез мистики и патологической перенапряженности. Но лишь отдельные сцены, отдельные эпизоды достигают такой высоты. И даже многие из лучших сцен отмечены печатью натурализма: в них есть, с одной стороны, чрезмерное увлечение изображением животной жизни, обжорства, пьянства, распутства и т. д., а с другой стороны, характерное для современного натурализма любование всякого рода жестокостями; сцены казней нарисованы широко, детально и с излишней точностью, — в этом отношении де Костер идет дальше Флобера.
Конечно, нельзя забывать про особый характер мировоззрения и строя чувств, породивших такую жестокость. Ромэн Роллан прав, когда говорит: "Месть становится святой мономанией; она настойчива до галлюцинации". Костер заставляет читателя поверить, что рыботорговец, предавший Клааса, отца Уленшпигеля, в руки палача, был утоплен. "Но имейте терпенье, — продолжает Ромэн Роллан, — вы его еще увидите. Де Костер вам его воскресит, чтобы заставить его умереть вторично. И эту, настоящую смерть он продлит долго! Для тех, кого Уленшпигель ненавидит, умирание никогда не достаточно медленно. Они должны умереть на тихом огне. Они должны страдать… Можно задохнуться от этого наслаждения пытками, от этих печальных, мучительных жесто-костей. Даже мститель наслаждается этими муками не радуясь…"
Мы видим: причины жестокости здесь прямо противоположны флоберовским. Мы увидим: они противоположны и тем, которые определили тот же элемент в творчестве Конрада Фердинанда Мейера. Это взрывы, эксцессы народной ненависти, народной мести и ярости. Жестокость де Костера имеет истинно-плебейский источник. В пределах натуралистической литературы де Костеру ближе всего "Жерминаль" Золя, но "Легенда об Уленшпигеле" проникнута более подлинным и непосредственным духом плебейского протеста и возмущения. Поэтому взрывы ярости и гнева в этом романе еще сильней.
Однако ни различие, ни даже противоположность причин не снимают объективного сходства "Легенды об Уленшпигеле" с натуралистическим историческим романом, а это сходство еще усиливается тем, что выход, который находит себе плебейская ненависть де Костера- в мстительной жестокости, тесно связан с социальными корнями натурализма этого писателя. Именно потому, что де Костер не видит реального возникновения, социального разветвления и внутренних противоречий нидерландских народных войн, не знает ни их исторически обусловленного величия, ни их, также исторически обусловленных, конкретных границ, а видит в нидерландском восстании только "монументальное" народное восстание "вообще", он, чтобы сохранить человеческую живость и поэтическую определенность романа, вынужден искать прибежища в изображении физиологической жизнерадостности или слепой ярости.
Классики исторического романа обходили буйные эксцессы плоти в ее радостях и печалях (Тэн и Брандес считают это большим пороком). Они это делали потому, что их произведения жили в мире исторических "опосредовании", в мире тех общественных определений, благодаря которым люди, в высшей точке их страстей, поступков и мыслей, становятся истинными детьми своего времени. Удовольствие от обжорства и пьянства, стоны телесно истязуемых остаются почти неизменными на протяжении веков. Но душевный взлет Дженни Дине у Скотта, нежная стойкость и твердость Лоренцо и Лючии у Манцони связаны неисчислимыми и часто непосредственно не воспринимаемыми нитями с определенными особенностями определенного исторического периода. Благодаря этому человеческое воздействие этих образов шире и глубже, длительней и конкретней, чем общественно абстрактная непосредственность чисто элементарных переживаний.