В произведениях Вальтер Скотта мы видим много чудесных персонажей и сцен, изображающих жизнь крепостных и свободных крестьян, или судьбы людей, выброшенных из общества, — контрабандистов, разбойников, профессиональных солдат, дезертиров и т. д. Но поэзия его творчества сосредоточена на изображении пережитков родового общества, шотландских кланов. Здесь материал и тема становятся так близки к "героическим временам" человечества, что наиболее высокие достижения Вальтер Скотта становятся подобны древней героической эпопее. Скотт проявляет себя здесь как подлинный гений, открывший и воскресивший давно исчезнувшую жизнь.
Правда, уже в XVIII веке чувствовали и любили поэтичность примитивного строя; интерес к Гомеру, восхищение перед ним, вытеснение Виргилия как образца Гомером — все это безусловно доказывает, что известное, первоначальное понимание "детских времен" человечества зародилось уже тогда. Выдающийся мыслитель Фергюссон увидел даже родственность американских индейцев героизму Гомера. Но предпочтение этих форм общежития современной жизни было отвлеченным и основывалось на морализировании и на чувстве мыслителей. Скотт был первым, кто воскресил эти времена, введя читателя в повседневный быт клана, показав нам глубокую человечность примитивного строя, Никогда не достигавшуюся позднее, и внутреннюю неизбежность его трагического распада.
Именно это, оживление объективно-поэтических начал, лежащих в основе поэзии народной жизни и истории, делает Вальтер Скотта великим художником прошедших времен, подлинно народным историческим писателем. Генрих Гейне понял это своеобразие скоттовской поэзии, он понял также, что сила этого писателя как раз в том, что центром его творчества является жизнь самого народа, а не большие события официальной истории или образы великих исторических людей: "Романы Вальтер Скотта, — сказал Гейне, — передают дух английской истории иногда гораздо вернее, чем Юм"[14].
Крупнейшие историки и философы истории того времени — например, Тьерри и Гегель, — стремятся к такому же постижению истории; однако, оно остается у них только идеалом, необходимость которого они доказывали теоретически; в общей теории и историографии дойти до этих истоков истории и восстановить реальное значение "детства человечества" мог только исторический материализм. Но в лучших исторических романах Вальтер Скотта живет уже в образной форме та поэзия, которую вскрыли Морган, Маркс и Энгельс своими историческими и теоретическими трудами. Недаром поэтому Гейне так усиленно подчеркивал эту сторону народности Вальтер Скотта:
"Странные причуды у народа! Он хочет получить свою историю из рук поэта, а не из рук историка. Он хочет не надежного свидетельства голых фактов, а фактов, снова растворенных в той первоначальной поэзии, откуда они произошли"[15].
Повторяем: эта поэзия объективно и внутренне заключает в себе необходимость собственной гибели, и Вальтер Скотт, обладавший таким глубоким, подлинным и дифференцированным чувством исторической необходимости, какого не было до него ни у одного писателя, не мог этого не видеть. В его исторических романах необходимость действует с неумолимой строгостью. Однако, это не фатум, лежащий по ту сто фону человеческого разумения, а сложное переплетение конкретных исторических обстоятельств в процессе их изменчивого развития, взаимодействие между существующим объективным положением, тенденциями его развития и конкретными людьми, которые выросли в определенной обстановке, по разному испытывают ее влияние и поступают в соответствии со своими страстями и склонностями. Таким образом, историческая необходимость у Вальтер Скотта всегда результат, а не предустановленность, и в художественном смысле это всегда трагическая атмосфера эпохи, а не просто предмет для размышлений писателя.
Мы, конечно, не хотим сказать, будто персонажи Вальтер Скотта не размышляют о своих целях и задачах; но это мысли действующих людей и мысли, возникающие при определенных обстоятельствах.
Атмосфера исторической необходимости в романах Скотта создается прежде всего тонким изображением диалектики той силы и бессилия, которое заключается в правильном понимании исторических условий. В "Легенде о Монтрозе" Скотт рисует шотландский эпизод английской революции. И парламент, и роялисты стараются привлечь воинственные кланы на свою сторону; они действуют при этом через своих главарей — Аргайля и Монтроза. И вот, чрезвычайно интересно, что в этой ситуации мы встречаем вождя небольшого клана, который явно сознает, что и союз с королем, и союз с парламентом приведет в конце концов к гибели кланов. Однако, клановая преданность большим вождям делает это предвидение бесполезным и бессильным. Между Аргайлем и Монтрозом начинается война. Та же внутренняя необходимость, которая оказалась благоприятной для планов Монтроза, ставит узкие и жесткие пределы их существованию. Монтроз победил Аргайля и хочет обрушиться на английских врагов короля; свежие силы, появись они в Англии, могли бы даже вызвать там переворот. Но объективно это невозможно. С клановым войском можно вести только клановую шотландскую войну. Сторонники Монтроза пойдут за ним в огонь, но никакие уговоры не способны поколебать их уверенность, что истинный враг — это не парламент, а руководимая Аргайлем клановая группа; переубедить их не может даже авторитет вождя; больше того, авторитет Монтроза неограничен лишь до тех пор, пока он подчиняется клановой идеологии.