Так и сидел Федор на шее престарелой матушки, пока та не отдала свою уставшую душу в руки Христа, едва наследнику исполнилось тридцать пять лет. Оставшись один-одинешенек, Федя продавал на блошином рынке посуду, книги и сувениры, когда-то приобретенные покойными родителями и дедом. На вырученные деньги он покупал себе еду, сигареты и водку, к которой в последнее время пристрастился. Несколько раз, напившись, Федор засыпал, оставляя кран открытым, и затапливал соседа снизу ― некого господина Ж., тостощекого и красномордого мужичка лет пятидесяти, служившего дирижером в местной филармонии. Разумеется, последнего не устраивало такое положение вещей, и он решил как можно скорее ликвидировать нарушителя спокойной жизни. Однажды, увидев Федю, сидящего на лавочке возле подъезда и курящего «Приму», господин Ж. решил испытать удачу.
– Федя, привет! ― дирижер улыбался во весь рот, отчего его физиономия заливалась краской еще больше.
– Здравствуйте, ― пробурчал Федя, не поворачивая головы и не отвлекаясь от своих мыслей.
– Тяжело тебе, наверно, одному в такой квартире-то? Коммуналка большая, да и убирать долго.
– А я и не убираю, ― Курин, не отрываясь от сигареты, смотрел в пустоту.
– Федя, ― продолжал сосед. ― Тебе бы на природу переехать, к Каме! А знаешь, какие там виды? Жизни не хватит, чтобы нарисовать! А какой там воздух ― чистый, свежий. Жить бы тебе в своем доме, да картины писать, а не тут с нами, в муравейнике…
– Да где взять-то его, дом? ― Федор докурил сигарету, бросил окурок на землю и посмотрел на соседа. ― Денег у меня нет, и строить не умею.
– Федя, я тебе помогу! ― дирижер почувствовал, как его пухлые ладони потеют от волнения. ― Матушка покойная мне дом оставила в деревне, на самом берегу Камы. Там все есть: и газ, и водопровод. Я бы и сам туда с радостью переехал, да далековато мне оттуда до филармонии каждый день. А оркестр свой оставить не могу… Жалко дом, пропадает без хозяина. Вот если бы ты согласился свою квартиру на него обменять. И мое сердце было бы спокойно за дом матушкин ― уж больно она его любила, и ты бы поближе к природе поселился. Я бы тебе еще двести тысяч сверху дал на краски, холсты…
Глаза Феди загорелись. Он представил красавицу Каму, песчаный берег и сосновый бор. И собственный дом, где можно завести собаку и не выслушивать ежедневное ворчание соседки бабы Маши из-за грязных следов, оставленных на полу свежевымытого подъезда.
– Да, я хочу! Я очень хочу жить в доме! ― выпалил Курин. Глаза его горели еще ярче. ― Что от меня требуется?
У господина Ж. перехватило дыхание от неожиданности. Он не думал, что Федя так быстро согласится на его предложение.
– Феденька…― дирижер от волнения проглатывал слова. ― Феденька, я сам… Все сам… И документы подготовлю сам… Все сам, Феденька, все сам…
Дом, в который переехал Федор, оказался просторным и светлым. Покойная мать господина Ж. содержала жилище в чистоте: несмотря на очевидную бедность, в нем сохранился уют и частица души прежней хозяйки. Разумеется, стоил этот домишко, спрятавшийся в одной из крошечных прикамских деревень, намного дешевле, нежели четырехкомнатная сталинка площадью двести десять квадратных метров в сердце областного центра. Но оставим ненужные подсчеты и не будем взывать к совести хитроумного дирижера, воспользовавшегося простотой наивного художника.
В доме было две комнаты, в одной из которых Курин сразу уже устроил мастерскую. Из окон открывался восхитительный вид на красавицу Каму, и ночами слух Федора различал легкий всплеск волны, набегающей на берег. Аромат свежей хвои наполнял окрестный воздух и вероломно врывался в пространство дома сквозь незаметные глазу щели между деревянными рамами.