В обед сборщики пошли перекусить. А Василий остался на площадке, попросил только, чтобы ребята захватили для него бутылку кефира и пирожки. Надо, дескать, над чертежами помозговать. На самом же деле, ему просто не хотелось уходить от машины, которая лежала на решетчатых тумбах, еще не ожившая, с болтающимися разъятыми шлангами маслоподачи, толстыми змеевидными электрокабелями, в свежей, блестящей, не сожженной пламенем высоких температур краске. И хотя на титульном листе чертежей еще не значилось: «В. Ф. Загадарчук», это уже была его машина.
Скажи ему обо всем этом кто-нибудь семь лет назад, не поверил бы.
Тогда, в 1967 году, он выдержал конкурсные экзамены и по баллам прошел на радиотехнический факультет
Политехнического института. Он мечтал заниматься промышленной электроникой. Оставался сущий пустяк, незначительная формальность — медицинская комиссия. Василий был спортсменом, среди юниоров Киева держал второе место по метанию копья. На здоровье никак пожаловаться не мог. Все порушилось за несколько минут там, в затемненном кабинете окулиста, где по стенам были развешены непривычные цветные таблицы. «У вас цветоаномалия, — сказал Василию врач. — Придется выбрать другую специальность. Для инженера-электронщика это существенный недостаток. Я напишу в ректорат свое заключение».
В ректорате Загадарчуку предложили место в группе номер три на машиностроительном факультете. Когда Василий спросил, что значит этот номер, ему ответили: специальность — сварочные установки, группа создана по инициативе самого академика Патона. Загадарчук обещал подумать и завтра дать ответ.
Тот вечер он провел дома, ни с кем не разговаривая. Звонили ребята из класса, они собирались отметить поступление в институт. Звонили товарищи по секции. Он просил родителей отвечать, что его нет дома. В одиннадцать вечера телефон наконец замолчал, родители, досмотрев очередной старый фильм по телевидению, легли спать. И в одиночестве на кухне он смог наконец-то спокойно во всем разобраться.
За те часы ночных раздумий было покончено с мечтой — создавать умные, новые, необходимые людям машины... Сварка, она и есть сварка. Неплохая инженерная специальность, где все грубо, зримо, где уже не существует никаких Америк. Все открыто, обкатано, и потому нет места для поиска, а значит, и самовыражения.
Через пять лет он неизвестно почему рассказал о том вечере, своих сомнениях и раздумиях немногословному и сдержанному человеку Кучуку-Яценко. А еще через два месяца началась эпопея К-700. Кучук привлек его к разработке технологии сварки труб большого диаметра, и все переменилось. Теперь уже просто смешно было вспоминать о том, что в тот давний вечер он сам себя записал в разряд неудачников.
Голос регистраторши достиг максимальных пределов торжественности. И она с пафосом произнесла: «Сегодня своим союзом вы создаете еще одну семью — начальную ячейку нашего социалистического общества...»
Надежда посмотрела на Василия и шепнула ободряюще: «Терпи. Скоро финиш». Хотя перед тем, как ехать в загс, она и сделала ему примочки из борной, распухшие веки все же болели.
В нетерпеливом стремлении скорее опробовать машину они вчера просто забыли поставить защитный кожух...
Несмотря на то что рабочая неделя кончилась, заводские автобусы от проходной ушли полупустые. А на сборочной площадке вдруг оказалось немало людей. Всем хотелось поглядеть, как оживет машина века.
В шесть вечера еще оставались кое-какие мелочи. Сущие пустяки. Сахарнов и Кучук-Яценко уже с обеда были на площадке. Сначала Василий Алексеевич все порывался лично «подсобить ребятам». Но кто-то из сборщиков вежливо, хотя и настойчиво, попросил главного конструктора дать им поработать, и он обиженно отошел под навес, где на верстаке невозмутимо сидел Кучук-Яценко.
В семь пришел Асаянц. Было еще светло. Прожекторов не зажигали. Григорий Багратович постоял, посмотрел, как работают сборщики, и куда-то исчез. Зато минут через сорок к площадке подъехала директорская машина. Из нее вытащили термосы с кофе и несколько пакетов с бутербродами.
Прошло еще часа полтора. Прожекторы, направленные на машину, теперь безжалостно высвечивали все до мельчайших деталей: до царапин и зазубрин на обшивке.
Народу на площадке поубавилось. А может, это Василию только показалось. В полутьме, вне площадки, после яркого света прожекторов трудно было что-нибудь разглядеть.
В одиннадцать, когда сборщики уже начали крепить клеммы на панели управления, на площадку позвонила Надя. Кучук позвал его к телефону и деликатно отошел. Но слышимость была плохая, и Василию пришлось повысить голос, так что все слышали их разговор. Поэтому он был сдержан. А Надежде хотелось знать о том, что делается на площадке во всех подробностях. Еще бы, весь их роман проходил под рассказ о К-700. Все два года, пока Василий ухаживал за ней, он только и говорил, что о машине.