Я услышал шепот из кладовой.
Медленно подняв голову, я уставился на дверь и затаил дыхание.
Чей-то нечленораздельный шепот.
- Б… бабушка? – мой голос стал таким тоненьким и слабым, что я сам его еле расслышал.
Шепот сменил тихий, протяжный стон, словно кто-то пытается поднять неподъемный камень.
- Ы-ы-ы-ы-кхрр…
- Кто… кто здесь? – услышал я свой шепот. Я по-прежнему стоял в полусогнутом состоянии, не в силах пошевелиться. Меня словно парализовало от страха.
Кто прячется в моей кладовой?!
И тут дверь медленно отворилась. Лизуну удалось подцепить ее лапкой, и он юркнул в темноту за дверь.
Из темноты послышался частый, глухой стук по полу.
- Стой… - еле выдавил я, по-прежнему не сдвинувшись с места. По мере того, как отворялась дверь, и разноцветный свет гирлянд освещал помещение кладовой, дрожь моих губ нарастала. Затем начали стучать зубы.
И вот я, наконец, увидел то, что пряталось в темноте.
Первым я увидел папин шарф. Один его конец был привязан к вешалке, а второй был туго обмотан вокруг шеи моего отца. Следующим, что я увидел, это его лицо. Оно было пунцового цвета, словно из мультфильма о коте Свитти и его друзьях, когда герой очень сильно злится и его голова вот-вот лопнет.
Далее я увидел его глаза. Они неподвижно глядели прямо на меня, и в них читалось что-то, что я не мог тогда понять. Это было что-то животное, нечеловеческое. Язык, который полуживым слизняком свисал изо хрипящего рта, блестел от густой слюны, которая тоненькой струйкой стекала ему на праздничную рубашку.
У него же сегодня день рождения. И должен приехать сын. Вот так праздник!
Мой взгляд опустился ниже и тут я вскрикнул от ужаса.
Его брюки были спущены до колен.
Он мастурбировал.
Его правая рука сжимала его «причиндал», который глядел на меня одиноким глазом, из которого сочилась сперма…
Эта жидкость была разлита повсюду: на папиных брюках, на внутренней стенке кладовой. Даже пол был залит ею и блестел в свете гирлянд.
Его нога неистово стучала по полу – вот откуда был этот гулкий звук.
Неужели бабушка с дедушкой не слышат?
Я с ужасом наблюдал, как она дрыгается, словно невидимый кукловод хаотично тянет за ниточки, выбивая бешеный ритм, а затем звук затих. Так же резко, как и начался. Тело отца обмякло и его глаза, которые яростно сверлили меня все это время, скрылись под веками, обнажая моему взору розоватые белки. Я в ужасе опустил взгляд вниз. На полу что-то шевелилось.
Мой кот.
Он лакал.
Мой желудок скрутило, и я не успел среагировать, как меня вырвало. Так как последние два-три часа в моем желудке не было ничего, кроме вишневого компота, меня стошнило именно им.
И в ту же секунду в комнату влетели бабушка с дедушкой. Не знаю, почему мне тогда стало стыдно – из-за отца, что прятался в кладовке и душил себя, играя со своим «причиндалом», или из-за Лизуна (больше я его так никогда не называл!), слизывающего с пола жидкость из папиного «причиндала» и моей блевотины.
- Кровь… - дрожащим голосом, выговорила бабушка. – Кровь! Убили! Убили!
Она приняла вишневый сок, которым меня вырвало, за кровь отца.
Больше ее ничего не смутило, потому что она упала в обморок.
Дедушка не проронил ни слова. Он лишь стоял рядом, почесывая шею.
И напоследок…
Забавного в этой истории мало, скажите вы. Что ж, да, признаю. Тот Рождественский вечер оставил на моей психике неизгладимый отпечаток.
Именно поэтому я достроил дом, который строил при жизни мой отец для нашей семьи.
Именно поэтому я так же построил в том доме кладовую.
Именно поэтому, когда моя жена и сын отсутствуют в доме, я беру шарф, который отец подарил мне в праздничной коробочке с золотистой лентой в ту роковую ночь, и запираюсь в кладовой.
Именно поэтому я теперь не могу кончить без асфиксии.
Как не мог и мой отец. Как не мог и его отец. Вот откуда у дедушки тот ожерельный шрам во всю шею. Только ему повезло больше – он выжил. Вряд ли такой шрам мог оставить шарф, но что это было – не хочу знать.
Скоро мой сынишка подрастет. И будь уверен, я знаю, что тебя порадует!
Ведь это единственное удовольствие, которое я теперь получаю.
Мерзость №2. Бревна
Саке обжигает горло, но он, улыбнувшись, облизывает горькие губы, вместе с копотью, которая щеточкой усов красуется над верхней губой.
– Ты все еще получаешь от этого удовольствие? – его собеседник смотрит исподлобья. – Не надоело?