И тетя Аграфена стала наконец понимать, гуляя с Раулем по парку в Царском Селе, что на ее глазах сменяется эпоха, и на смену старому времени приходит другой век, которому сама она принадлежит, и, что музыка Рауля звучит мирам, небесам и дорогам, выходящим далеко за рамки провинциального Петербурга. Какая жалость, что кубинцу не суждено было от рождения выглядеть ну хоть малость привлекательнее.
— Где ты нашла этого поэта, похожего на дикаря, который теперь постоянно повсюду таскается рядом с тобой? — интересовались сестры Коробейниковы.
— Вроде бы он родом откуда-то из Южной Америки, или из сельвы, я точно не скажу вам, мы ведь с ним еще совсем недавно знакомы.
— И ты смогла запомнить что-нибудь из стихов, что он тебе читал?
— Да, вот смотри: «…мое сердце отправилось в странствие и возвратившись обрело в себе гармонию священной сельвы».
— Ничего себе, так это действительно красиво звучит.
— И главное, он здесь на хорошей должности.
— Жених дипломат попадается не каждый день.
Тетя Аграфена в результате была отравлена модернизмом, пивом, стихами, Раулем, и это ей позволило отвлечься от неудачных любовных отношений с молодым художником, который был занят рисованием толстухи, и описывал новый мир который, как оказалось, был ни чем иным как надвигающийся ХХ век.
Ранним утром поэт появлялся у себя в отеле Астория рядом с Исаакиевским собором, босой и пьяный, в своем костюме дипломата пошитом из жесткой материи, размякшей от обильно пролитого пива. Рауль говорил только стихами либо на французском, и тете Аграфене нравилось и одно и другое. Под влиянием слушателей Художественной Академии и бульварной прессы, модернизм пробудил в ней женщину, индеец поэт проделал это с ее душой еще раз, и она почувствовала в себе души тысячи женщин, множество женских сердец мечтавших вырваться из оков своей семьи, модных журналов, женихов на всю жизнь и званных ужинов, словно тюремной клетки из стекла, в которую заключен букет прекрасных роз.
У Рауля был роман с владелицей роскошного особняка, Рауль частенько захаживал к проституткам, но Рауль был королевских кровей, и она была восточной принцессой, когда он приглашал ее ужинать в Палкин в компании аристократов, среди которых был великий князь Константин Константинович, также изъяснявшийся стихами. Тетушка Аграфена не была влюблена в индейца, ни в поэта. Александр Блок называл его негром.
Эта революция, эти безбрежные просторы, которые Рауль привнес в сердце тети Аграфены, под влиянием чтения книжек и газет, формировались также в сердцах неизвестных широкому кругу русских барышень, провинциалок, выросших в гнилом буржуазном окружении, в целомудрии, в ежедневной молитве, в компании семейной портнихи, одной и той же на протяжении всей их жизни, одевавшей их в скромной манере, и в компании жениха, потенциального мужа, согласно устоям царской власти.
С помощью своих книг и публикаций в прессе Рауль сумел покорить сердца Марии Леонидовны, и Марии Евгеньевны, и всех сестер Коробейниковых, и всего того матриархата в в котором родился, и жил и развивался, или не развивался, мой подростковый рассудок. Индеец жених тетушки Аграфены всем заронил в души морскую трагедию и мечты о странствиях.
Единственное о чем мечтал Рауль как дипломат, как журналист, или как обе эти его профессии было уехать жить в Париж. Он оставил тете Аграфене стопку открыток и стихов, которые немного времени спустя можно было бы продать за большие деньги. Однако тетя их сохранила до самой смерти и любила пересматривать их во времена одиночества, болезней, душевной пустоты и старения.
Рауль укатил в Париж в роскошном голубом вагоне, и на перроне его провожали все те господа, дворяне или нет, как Константин Константинович, говоривший стихами как и он сам, большое число молодых модернистов и группа девушек из нашей семьи, с Коробейниковыми и прочими подругами.
Паровоз свистел набирая ход, модернисты болтали стихами или на французском, Рауль поймал тетю Аграфену за ее музыкальную талию, и на мгновение, под железнодорожным солнцем, медь его кожи блеснула рядом с левкоем платья тети Аграфены.
Таким было прощание.
Рауль пообещал присылать много много стихов и открыток, но так и не написал ни разу. Понятно, что Париж и алкоголь с шахматами его поглотили целиком, узурпировав его душу и его тело. Он как то сказал тетушке Аграфене: "Есть поэты влажные и поэты сухие. Я поэт влажный." Тетя Аграфена, покинутая и теперь полюбившая по настоящему, на расстоянии, читала и перечитывала открытки и стихи индейца.
И как раз тогда, возвратившись с этого астрального путешествия в поэзию, во вселенную поэта, больная от низости, от скуки, от печали, от одиночества, от повседневности, решила искать наслаждений.