Глаза распахнулись. Языки пламени поглощали деревья. Эльфы бились с отрядом серокожих безобразных тварей, обмотанных кожей, шкурами и ремнями с костяными вставками вместо брони. Широкие тёмные мечи с перпендикулярным шипом на тупом конце врезались в эльфийскую плоть, отнимая жизни. Враг не щадил никого, упиваясь своей немереной силой, улыбаясь гнилым оскалом, торжественно поднимая за волосы отрубленную голову противника. Рычащие, порой даже потерявшие дар речи, существа, обозлённые и отступающие лишь перед силой намного превосходящей их, давно уже не были людьми, из которых когда-то создавались.
Ораферн машинально потянулся к своим мечам за спиной и, не обнаружив их, на мгновение растерялся. Но медлить было нельзя. Он кинулся вперёд, подхватывая по пути оружие, выроненное из эльфийской руки, и бросился в бой. Неистовая ярость обуревала его, жажда отмщения и ненависть к оркам, с лёгкостью забиравших жизни жителей мирного поселения. Чёрная кровь брызнула из-под эльфийского клинка. Но тело хозяина леса двигалось с неохотой, словно сопротивлялось. Прежняя лёгкость и скорость снизились как минимум вдвое. И это возымело свой эффект. Когтистая нога пнула в живот, отбрасывая Ораферна далеко назад, ударяя о ствол дома-дерева. Боль пронзила тело, заставляя его обмякнуть, а разум помутиться.
Когда глаза открылись вновь, всё закончилось. Разрушенное поселение с обгоревшими домами, тела жителей и кровь, оставившая свой отпечаток повсюду, заставили содрогнуться. Ораферн кое-как поднялся, опираясь о дерево, и сделал несколько неуверенных шагов вперёд. Тело пошатывало. Ноги непослушно шаркали по земле. Сердце щемило от вида побоища, а глаза наполнялись влагой. Не защитил. Никого не смог спасти… Перед взором мелькали образы довольных серых рож, наслаждавшихся убийством тех, кто не мог им противостоять. Несправедливо. Эльф знал, что должен, обязан был уберечь жителей, что доверились ему. Но для того, чтобы защищать, нужно иметь силу. Он взглянул на свои трясущиеся руки, испачканные вражеской кровью. Ноги подкосились, и эльф бухнулся на колени. Тело содрогалось в немом бессилии. Слаб. Хозяин леса согнулся, зажав между пальцами затоптанную и омытую красной кровью траву. Отчаяние истошным воем вырвалось наружу. В грудь острой иглой проникла боль, лишив дыхания на несколько мгновений. Сознание погрузилось во тьму.
***
Осторожное прикосновение чьей-то руки ко лбу и щеке заставили мысли заработать вновь, поднимаясь из глубин разума. Глаза приоткрылись. Светловолосая эльфийка откинула длинную косу назад и улыбнулась.
— Охотник! Очнулся, наконец, — она ещё раз коснулась пальцами его перебинтованной головы.
— Эльдаэн? — Ораферн попытался приподняться и сесть на койке. Судя по всему, он находился в лазарете лагеря.
— Как себя чувствуешь? — С заботой в голосе, произнесла собеседница.
— Голова болит и… в груди что-то колит… — признался эльф, поморщившись. — А… где мы?
— У-у! — протянула Эльдаэн. — Видно, крепко тебя приложило. Мы в лагере сопротивления. Неужели забыл? Так, а про грудь лекари не говорили. Надо тебя ещё раз осмотреть.
— В лагере… сопротивления? — охотник нахмурился, стараясь вспомнить.
Никак не мог понять, как тут оказался. Что-то важное вертелось на уме, но никак не получалось это ухватить, лишь голова разболелась сильнее. Что он мог забыть? Лагерь сопротивления он, конечно, помнил, и Эльдаэн, и помнил этот лазарет, в котором поначалу оказывался слишком уж часто. Но почему видит это снова? Это же… прошло? Или нет?
— Встать можешь? — спросила эльфийка.
Ораферн попытался подняться с койки. Получилось. Голова ещё немного кружилась, но он смог сделать несколько довольно уверенных шагов.
— А где?. — он огляделся.
Вырытая в земле квадратная яма со стенами, укреплёнными камнями и ветками, полукруглая крыша из перевязанных жердей, укрытых дёрном, могла сойти за холм, коих в этой местности хватало, и потому не привлекала стороннего внимания. Учитывая, что эльфы вели скрытную войну, им пришлось покинуть родные селения, где домами служили деревья-предки. Ораферн помнил всё это, как жил в такой же хижине до того, как они перебрались в Чёрные горы. Но стойкое ощущение неправильности не покидало разум. Он даже не мог вспомнить, что забыл или кого, но точно знал, что чего-то не хватало.