Вот, например, предсказание на 1989 год, напечатанное в "Брюсовом календаре" второй половины XIX века. Каждый читатель может припомнить этот год и сопоставить его действительные события с предсказанием.
"Предсказания общие: Весна холодная и вредная земным плодам. Лето ветроносное и чрезмерные дожди. Осень сырая с переменным ветром. Зима чрезвычайно жестокая и великие при конце морозы. Во весь год везде на хлеб дороговизна, почему и жалкое состояние черного народа, в июле и августе спадет несколько цена в хлебе; овес во весь год дорог.
Предсказания частные: Открыто будет важное злоумышление в великом Государстве. Рождение великого Принца. Перемена в Министерстве при знаменитом некогда Дворце".
Сам факт возникновения легенд о Сухаревой башне был обусловлен тем, что в ее стенах шла жизнь и происходили события, по большей части тайные, обывательской любознательности недоступные.
Еще при жизни Петра по Москве пошли слухи о "нечестивых" и "богомерзких" сборищах на Сухаревой башне, на которых царь и его "немцы" общались с сатаной и обсуждали разные свои злые замыслы. Собрания Нептунова общества, естественно, вызывали подозрения и разные толки, чаще всего фантастические и зловещие.
Отношение современников к Петру и его деятельности очень отличалось от идеализирующих формул XIX века о "мореплавателе", "плотнике" и "вечном работнике на троне", которыми мы пользуемся и сейчас.
В народе, недовольном тяжелыми государственными поборами, стрелецкими казнями, пыточными камерами царской Тайной канцелярии, в которую мог попасть каждый и безо всякой вины, унижением религии отцов и дедов, шли разговоры, что сидящий на русском троне царь вовсе не сын Алексея Михайловича, его законный наследник. Одни утверждали, что некие злодеи подменили царя еще в детстве, что он - сын немки, отец же его (был и такой слух) - Франц Лефорт. Другие признавали его сыном Алексея Михайловича, но околдованным и поврежденным в разуме. "Немцы, - говорили они, -обошли его: час добрый найдет - все хорошо, а в иной час так и рвет и мечет, вот уж и на Бога наступил, с церквей колокола снимает". Старообрядцы и даже некоторые православные были уверены, что в облике царя Петра в России явился Антихрист.
Соратники Петра, составлявшие его ближайший совет и собиравшиеся в Рапирной зале Сухаревой башни, также не вызывали в народе симпатии и доверия.
Вот как характеризует их великолепный мастер исторического портрета В.О.Ключевский, чьи характеристики основаны на обширном и глубоком знании материала.
Председатель Нептунова общества, или мастер стула, если принять версию, что это была масонская ложа, "Франц Яковлевич Лефорт, авантюрист из Женевы, пустившийся за тридевять земель искать счастья и попавший в Москву, невежественный немного менее Меншикова, но человек бывалый, веселый говорун, вечно жизнерадостный, преданный друг, неутомимый кавалер в танцевальной зале, неизменный товарищ за бутылкой, мастер веселить и веселиться, устроить пир на славу с музыкой, с дамами и танцами, - словом, душа-человек или "дебошан французский", как суммарно характеризует его князь Куракин".
А вот рассказ современницы, сохранившийся в семейных преданиях и записанный П.И.Мельниковым-Печерским: "Чего-то, бывало, не порасскажет покойница! И про стрельцов, как они Москвой мутили, и про Капитонов (раскольников. - В.М.) , и про немцев, что на Кокуе проживали... Не жаловала их бабушка, ух, как не жаловала: плуты, говорит, были большие и все сплошь урезные пьяницы... Франц Яковлич Лефорт в те поры у них на Кокуе-то жил, и такие он там пиры задавал, такие "кумпанства" строил, что на Москве только крестились да шепотком молитву творили... А больше все у винного погребщика Монса эти "кумпанства" бывали - для того, что с дочерью его с Анной Франц Яковлич в открытом амуре находился... Самолично покойница-бабушка княгиня Марья Юрьевна ту Монсову дочь знавала. - "Что это, говорит, за красота такая была, даром, что девка гулящая. Такая, говорит, красота, что и рассказать не можно..." А девка та, Монсова дочь, и сама фортуну сделала и родных всех в люди вывела. Сестра в штатс-дамах была, меньшой брат, Васильем звали, в шамбеляны (камергер, фр.) попал, только перед самой кончиной первого императора ему за скаредные дела головку перед Сенатом срубили... Долго торчала его голова на высоком шесту..."
Вернемся к характеристике Ключевского.
Далее идут члены. "Князь Меншиков, герцог Ижорской земли, отважный мастер брать, красть и подчас лгать, не умевший очистить себя даже от репутации фальшивого монетчика; граф Толстой, тонкий ум, самим Петром признанная умная голова, умевшая все обладить, всякое дело выворотить лицом наизнанку и изнанкой на лицо; граф Апраксин, сват Петра, самый сухопутный генерал-адмирал, ничего не смысливший в делах и незнакомый с первыми началами мореходства, но радушнейший хлебосол, из дома которого трудно было уйти трезвым, цепной слуга преобразователя...; барон, а потом граф Остерман, вестфальский попович, камердинер голландского вице-адмирала в ранней молодости и русский генерал-адмирал под старость, великий дипломат с лакейскими ухватками, который никогда в подвернувшемся случае не находил сразу, что сказать, и потому прослыл непроницаемо-скрытным, а вынужденный высказаться, либо мгновенно заболевал послушной тошнотой или подагрой, либо начинал говорить так загадочно, что переставал понимать сам себя, - робкая и предательски каверзная душа; наконец, неистовый Ягужинский, всегда буйный и зачастую навеселе, лезший с дерзостями и кулаками на первого встречного, годившийся в первые трагики странствующей драматической труппы и угодивший в первые генерал-прокуроры Сената..."
В.О.Ключевский объясняет появление подобных деятелей в окружении Петра его желанием "ослабить в себе чувство скуки". Они "были не деятели реформы, а его личные дворовые слуги". Однако все же петровские реформы проводились их руками и в меру их понимания, что, видимо, вполне удовлетворяло державного реформатора.
Конечно, москвичи конца ХVII - первых лет XVIII века не обладали той полнотой информации, которую имел Ключевский, но, не делая обобщения, как это сделал историк, они знали больше живых фактов, характеризующих "нептунов" не в лучшем свете.