"Никольский рынок никогда не читал рукописей, а покупал, так сказать, на ощупь и на глаз.
Возьмет купец в руки роман или повесть, посмотрит заглавие и скажет:
- "Страшный колдун, или Ужасный чародей"... Что ж, заглавие для нас подходящее... Три рубля дать.
Заглавие определяло участь романа или повести. Хлесткое, сногсшибательное заглавие требовалось прежде всего. Что же касается содержания, то в моде были только три типа повестей: очень страшное, или очень жалостливое, или смешное. Эта привычка покупать "товар" не читая и не читая же сдавать его в печать иногда оканчивалась неприятностями. С пьяных глаз или просто из озорства авторы всучивали покупателям такие непристойности, что издатель хватался потом за голову и приказывал уничтожить все напечатанное.
Случались, конечно, и плагиаты, работая по три рубля за лист, никольские авторы широко прибегали к "заимствованиям". Но плагиат, даже самый открытый, самый беззастенчивый, не считался грехом на Никольском рынке".
Отношение у никольского писателя к чужому произведению было такое же, как у простого человека к народной песне: как хочу, так и спою, ты так поешь, а я по-другому, на это запрета нет.
Поэтому никольский писатель, вовсе не скрываясь, заявлял:
- Вот Гоголь повесть написал, но только у него нескладно вышло, надо перефасонить.
И потом выходила книжка с каким-нибудь фантастическим названием, таинственным началом и ужасным концом, в которой с трудом можно было угадать первоначальный образец.
Между прочим, "Князь Серебряный" после переработки и "улучшений" получил название "Князь Золотой".
Издатели получали прибыль, сочинители влачили самое жалкое существование: никольские авторы получали по пять-десять рублей за роман в двух-трех частях.
Сытин даже удивлялся: "Ни один нищий не мог бы прожить на такой гонорар, но никольские писатели как-то ухитрялись жить и даже заливали вином свои неудачи".
Никольских писателей ни в коем случае нельзя назвать халтурщиками. Скорее, это были энтузиасты, разрабатывавшие - и надо сказать, очень умело, с большим знанием дела и психологии читателя - особый жанр литературы лубочный, который, на мой взгляд, стоит в том же ряду литературных жанров, ничуть не ниже, чем научно-фантастический, детективный или приключенческий. Перед ними вставали свои творческие задачи, у них была своя авторская гордость, которая - увы! - слишком часто и грубо попиралась невежественными издателями. Они знали и высшую радость писательского труда удовлетворенность своим созданием.
Сытин описывает, как один из таких авторов, по прозвищу Коля Миленький, отличавшийся удивительной робостью, принеся очередное свое произведение купцу и отдавая его приказчику (по робости он предпочитал вести переговоры не с хозяином, а с приказчиком), говорил:
- Вот что, Данилыч, голубчик... Принес я тут одну рукопись... Ужасно жалостливая штучка... Ты прочитай и пущай "сам" прочитает, а я после за ответом зайду... Очень жалостливо написано, плакать будешь...
Несмотря на установившееся в "образованных кругах" со времен Кантемира высокомерное пренебрежение к лубочным изданиям, на Никольской к ним относились серьезно и с уважением, здесь они назывались "народные книги и романы".
Но еще в XVIII веке в защиту лубочной литературы выступил Н.М.Карамзин. В его время символом дурного вкуса и нелепости считали необычайно популярный в народе (впрочем, его почитывали и многие дворяне) роман Матвея Комарова (автора "Милорда Георга" и "Ваньки Каина") "Несчастный Никанор, или Приключения жизни российского дворянина Н.".
Про него и подобную литературу Карамзин пишет в статье "О книжной торговле и любви ко чтению в России":
"Не знаю, как другие, а я радуюсь, лишь бы только читали! И романы самые посредственные - даже без всякого таланта писанные, способствуют некоторым образом просвещению. Кто пленяется "Никанором, злощастным дворянином", тот на лестнице умственного образования стоит еще ниже его автора, и хорошо делает, что читает сей роман: ибо, без всякого сомнения, чему-нибудь научится в мыслях или в их выражении. Как скоро между автором и читателем велико расстояние, то первый не может сильно действовать на последнего, как бы он умен ни был. Надобно всякому что-нибудь поближе: одному Жан-Жака, другому Никанора. Как вкус физический вообще уведомляет нас о согласии пищи с нашею потребностию, так вкус нравственный открывает человеку верную аналогию предмета с его душою; но сия душа может возвыситься постепенно - и кто начинает "Злощастным дворянином", нередко доходит до Грандисона".
Лубочными книжками торговали не только на Никольской, но и на Сухаревском и Смоленском рынках, на гуляньях и в других местах. Но всё это была, как говорится теперь, выездная торговля, на Никольской же был стационар. После революции, когда Китай-город стали занимать, вытесняя торговлю, бесчисленные советские учреждения, торговля "подержанными" книгами переместилась с внутренней стороны Китайгородской стены на внешнюю, где и возник знаменитый развал. Об этой заключительной странице истории книжной торговли на Никольской улице пойдет рассказ в главе о Лубянской площади.
На фотографиях Пантелеймоновской часовни начала XX века рядом с ней, слева, виден ничем внешне не примечательный старый двухэтажный жилой дом, принадлежавший перед революцией табачному фабриканту М.Н.Бостанжогло. Если бы не соседство с часовней, он никогда не попал бы в объектив фотографа.
В этом доме в 1800-1802 годах жил Н.М.Карамзин. "Я переменил квартиру и живу на Никольской в доме Шмита, - сообщает он в письме к И.И.Дмитриеву 20 июня 1800 года, - если не покойнее, то по крайней мере красивее". Можно понять последние слова Карамзина: его окна выходили на Владимирскую церковь.
Квартира и место настолько нравились Карамзину, что, ожидая приезда И.И.Дмитриева в Москву, он писал ему: "Я надеюсь, что ты согласишься жить со мною в одном доме, на Никольской, у Шмита, где во втором этаже есть прекрасные комнаты (шесть или семь), а я живу внизу, чисто и покойно".
К тому времени, как Карамзин поселился на Никольской, он был уже знаменитым писателем: были изданы "Записки русского путешественника", "Бедная Лиза", "Наталья - боярская дочь", а издававшийся им "Московский журнал" читали по всей России. У него было много почитателей. Молодые литераторы мечтали о знакомстве с ним, как о счастье.