— Нет, Билл, когда ты идёшь на войну, ты идёшь бороться за жизнь.
Билли смотрит исподлобья. Она не очень понимает, с кем борются за жизнь на войне и зачем вообще за жизнь нужно бороться, если её можно просто жить. И сам смысл войны она тоже не понимает. Билли хочет, чтобы Нейтан перестал видеть плохие сны.
Она снова достаёт свои очки и сажает на нос.
— Больше не ходи на войну, — говорит серьёзным голосом, и Нейтан смеётся.
— Больше никакой войны, Билл. Мне сегодня совсем не снились плохие сны.
Билли вытягивает ноги, прислонившись спиной к стволу дуба, и снова берёт свою кружку. В ней пусто. Она открывает термос и наливает ещё чаю. Ной валяется на траве кверху пузом. Хорошо просто сидеть вот так под деревом и ничего не делать, Билли это нравится. Ей нравится быть рядом с Нейтаном, от него так спокойно, будто ничего вообще делать и не нужно и никакие заботы не стоят того, чтобы будоражить это тихое лёгкое утро.
— Мистер Морган тебе поможет. Он инспектор полиции. Мы устроим тебя здесь, и не нужно будет никуда уезжать.
— Мистер Морган? Заводишь дружбу с полицейскими, а, Билл?
Нейтан слегка задевает её плечо своим, и Билли сжимает губы, окуная нос в кружку с чаем. Он ничего не отвечает, но Билли всё понимает и так. Он останется.
Морис
1.
Морис — золотым всполохом.
Линия жизни — рубинами.
Саван — простыни ворохом.
Синее небо — руинами.
Плакали — стерпится, слюбится.
Думали — кости срастаются.
Вещие сны — забудутся.
Только вот боль — останется.
2.
11 минут и 34… 35… 36 секунд Билли смотрит на то, как отчаянно бьётся у окна маленький бесцветный мотылёк. Он видит белое небо и жёлтый круг солнца, но не может к ним выбраться. Не понимает, что здесь нет выхода. Откуда только он тут взялся. Может быть, забился куда-то в щель ещё зимой и теперь застрял в этих стенах, потерялся.
Билли смотрит тускло, безжизненно, уткнувшись подбородком в ладонь, будто ей до мотылька и его мучений нет никакого дела. Чай в её стакане давно остыл, на его жёлтой гладкой поверхности замер листок мяты. Здесь тихо. Только отголоски Малера из динамика с другой стороны просачиваются сквозь уязвимые места сестринской комнаты. На этом этаже не так много комнат с замыкающимися дверьми, и сестринская — одна из таких. Если вдруг станет совсем невмоготу, здесь можно спастись от шума и вопросов. Нельзя спастись только от одного. Нигде на всём этаже, во всём этом здании нельзя укрыться от боли. Во всём этом городе. Боль есть везде, где есть люди. К этому можно привыкнуть. Можно было бы. Если бы не случались такие дни, как этот.
Дверь резко открывается, Билли дёргается и неловко сталкивает рукой стакан. Прежде чем цокнуть об пол, он успевает расплескать чай на стол и на Билли и наконец выплёвывает его остатки на пол. Разбивается на две неровные части.
— Прости, — говорит старшая сестра. Стягивая халат, она рассказывает очередную из тысячи историй о рвоте или крови, Билли не слушает, рассеянно глядя на разлитый чай.
Старшая сестра спрашивает, всё ли у неё в порядке. Говорит, что заметила, будто с ней что-то не так. Билли кивает — она не хочет об этом говорить — и быстро поднимается, чтобы как-то неуклюже и поспешно открыть окно. Она слегка подталкивает мотылька, и, обретя свободу, он неровно, извилинами парит в небо.
Сестра, надев новый халат, уходит. Когда вообще с Билли было всё так? Она закрывает окно и занимается уборкой. С каждым движением Билли кажется, что сейчас она начнёт распадаться на части. Что её тело раскрошится на осколки, оставив только бесформенную смолянистую массу души.
Если бы Билли спросили, как отличить чужую боль от своей, то ей не пришлось бы долго думать над ответом. Своя боль всегда локальна: ты знаешь, что у тебя болит или хотя бы где. Чужая боль пожирает тебя целиком. Но то, что Билли чувствует сейчас, это не просто боль. Это страдание. После утреннего обхода она понимает, что страдание это пожирает её через этажи. И она понимает ещё кое-что.
Она не сможет помочь.
Билли заканчивает уборку и смотрит на наручные часы. У неё остаётся пятнадцать минут обеденного перерыва. Ещё полторы минуты она стоит посреди комнаты и неровно дышит, теребя пуговку на халате, так и забыв сменить его на чистый. Наконец она решается выйти и отправляется прямиком к лестнице.
Она ходит по отделениям. Подходит к другим медсёстрам и выясняет, сколько новых пациентов поступало вчера, тщательно запоминает имена и номера палат. В госпитале все знают Билли. Все привыкли к её странностям. В хирургическом она начинает задыхаться. Никак не может сформулировать, что ей нужно и только цепляется пальцами за столешницу. Так бы плюнул и послал уже, но что-то в этих синих глазах всегда мешает.