— Погоди-ка, Билли, — говорит сестра. — Кажется, я знаю, кто тебе нужен.
Но Билли и сама уже знает. Она слышит звук бьющегося стекла, но ничего не видит перед собой — глаза заволокло. Всё вокруг невыносимо белое. Она не теряет сознание, но проваливается в беспамятное, аффективное состояние и из происходящего в последующие шесть минут своей жизни может вспомнить только удивительно красивое золотистое свечение. Она не уверена, что оно было в реальности. Какое-то время Билли ощущает только пустоту и ничего больше.
Доктор Остин говорит ей, будто она только что спасла жизнь Морису Куперу. Она этого не помнит. Доктор говорит, что две недели назад Морис потерял в аварии всю семью, а сам каким-то чудом остался жив: его пришлось буквально вырезать из машины.
— Он счастливчик, — говорит доктор.
Билли кажется странным его выбор слов. Она отворачивается. Дотошно просит, чтобы Мориса перевели в психиатрическое отделение. Там нет одиночных палат. Нет ваз и цветов. Это единственное место, где Морис будет в безопасности от самого себя.
— У Мориса проблемы с ногами, Билли, они не заживают. Поэтому он оказался здесь второй раз. Я сам его привёз едва живого. Мне нужно постоянно его наблюдать.
— Я буду его привозить.
Она невыносима.
— Зачем тебе это нужно?
Билли теребит пуговку, которая вот-вот оторвётся.
— Чтобы локализовать боль.
3.
На следующее утро Билли стоит у застеленной свежим бельём койки в шестиместной палате и смотрит на затылок нового пациента. У него красивые золотистые волосы, они вьются мягкими волнами, и лучи майского солнца тянутся к ним из окна. У Билли в руках пластмассовый поднос, на котором одна порция таблеток и стакан с водой. Она дышит натянуто.
— Здравствуй, Морис, — говорит и делает один шаг навстречу.
Он неохотно подёргивает плечом, поворачивается. Билли стоит у подножия кровати, пока Морис садится. Он не может встать. Его инвалидное кресло здесь рядом, стоит сложенное у стены. За больничной одеждой не видно ран на ногах, только тугие эластичные бинты на ладонях и ступнях. Лицо искажено болью. Две родинки на правой щеке, одна над бровью и одна на шее.
У Билли тоже порезы на ладонях — она помнит только, как отмывалась от крови. Когда она после проходила мимо палаты, с пола уже стирали последние следы. Доктор Остин сказал, Морис, кажется, хотел нарисовать что-то. Свою последнюю картину. На что это было похоже, доктор объяснить не смог.
— Ну, чего стоишь там? — говорит Морис грубо, но голос слишком слабый и тихий. — Давай уже сюда эту дрянь.
Здравствуй, Билли. Думаешь, ты умнее смерти? Скажи тогда, кто решает, кому жить, а кому умереть? Смерть — это зло, Билли? Скажи.
Билли перед Морисом бессильна, его слишком много, он смолянистыми потоками просачивается всюду, чёрными сосудами опутывает весь госпиталь и пускает корни в груди у Билли, оплетая лёгкие. Поэтому ему так легко удаётся схватить её и дёрнуть на себя, когда она подходит ближе. И можно подумать, что нет, ещё больше боли он причинить уже не сможет, но это обман, его прикосновения могут. На пол гулко падает поднос, брызжет в стороны разбитый стакан.
У Мориса горячие руки и тёмно-зелёные глаза. Он жесток — горе делает людей эгоистичными. Билли своими распахнутыми, по-детски большими глазами смотрит в никуда, у неё пульсирует в висках: бам-бам-бам! — но она не вырывается.
— Вот идиотка, — говорит он на самое ухо, так близко, что ещё немного — и коснётся губами, но от боли и напряжения теряет сознание и безвольно соскальзывает на руки, разжав пальцы. Образ тут же сглаживается, становится лёгким.
Билли осторожно удерживает его в объятьях и опускает золотистую голову на подушку. Проводит ладонью по бледному лбу, задевая путанные кудри. Её пальцы мертвенно холодные, а у Мориса жар. Билли приближается — садится на край койки и сморит в лицо пристально, слегка похлопывает по щекам, чтобы вернуть в чувства.
Билли молится. Спасибо тебе, Бог.
— Я знаю, что ты чувствуешь, Морис, — говорит она, когда ресницы начинают подрагивать.
Она тоже с этим живёт. Жизнь Мориса больше не принадлежит Морису. На самом деле, не принадлежала никогда. Раньше у него была семья, но теперь его жизнь принадлежит Билли — и больше никому. И никто, кроме неё, не имеет право этим распоряжаться.