Раньше ему самому принадлежало три жизни. Сколько жизней теряла Билли — не счесть. Билли теряла близких, и оставалась одна снова и снова. Но это всего лишь вопрос выбора. Не было бы сейчас её — не было бы и Мориса. Не было бы её отчима Марвина. Не было бы девушки с белыми волосами по имени Саммер. Не было бы этого мира таким, какой он есть сейчас. Может быть, другая версия мира была бы и лучше этой. Думала ли Билли об этом когда-нибудь? Нет, никогда. Её жизнь тоже не принадлежит ей. Она принадлежит Морису, и Саммер, и Марвину, и ещё тысячам людей.
Билли собирает осколки стакана в полу халата. Уходит и возвращается с двумя ампулами лекарства. Сосредоточенно делает Морису укол обезболивающего и жаропонижающего. Это не поможет, конечно.
— Ничто не поможет, Морис. Тебе придётся с этим жить.
Билли раскладывает инвалидное кресло. Копошится долго, позволяя Морису немного оклематься, а лекарству — подействовать. Ей не нравится это кресло, оно какое-то неуклюжее и низкое, но управиться с костылями Морис сейчас не сможет. За ту неделю, что он пробыл дома, не посещая врача, раны на его ногах сильно загноились.
— Я отвезу тебя на завтрак, — говорит Билли. Здесь не принято пропускать завтрак. Здесь всё строго по расписанию. Они и так уже опаздывают. — А потом тебя обследует доктор Моран.
Билли крепко держится за ручки кресла и, освободив одну руку, она неловко протягивает её для опоры.
— Ты себя кем представляешь? Ангелом-хранителем, который может всех спасти? — спрашивает Морис, проигнорировав руку.
Он — это всё сосредоточение боли Билли. Все её потери, собранные в одно. Он воспалённая рана. Он невыносимо болит. И он — сам картина. Насыщенная, изливающаяся на зрителя с полотна. Как «Пшеничное поле с воронами» Винсента ван Гога. Но подумать только, представить: человек, который предпочёл бы умереть сам, лишь бы спасти семью, задаёт такие глупые вопросы. Он просто не знает ещё, сколько людей потерял в действительности. Ещё совсем младенец, думает, что может рисовать кровью Билли на этом полу. Всё началось с Гордона. А потом Эшли — она упала в бассейн. Если сломать себе шею — умрёшь быстро. Но захлёбываясь в воде, будешь мучиться в агонии.
Лицо Билли бесстрастно, будто эскиз. Она тень здесь. Морис смотрит ей в глаза, но она не смотрит в глаза Морису. В палате тишина — все ушли в столовую. Билли вспоминает, что сначала нужно умыться. Ну конечно. Нельзя завтракать, не почистив зубы. Всё должно идти по порядку.
— Нужно соблюдать режим, Морис, — говорит Билли своим тихим низким голосом.
Она приближается. Он всё ещё лежит, уткнувшись перебинтованными ладонями в матрас. От Билли пахнет лекарством, как и от других сестёр, свежей тканью белого халата, мылом для рук.
— Я помогу тебе.
Она подхватывает его под ноги и опускает их вниз, буквально заставляя сесть. Морис стискивает зубы от боли, впивается острыми пальцами в плечо Билли. Ей тоже это не нравится, но если позвать санитаров всё будет гораздо хуже. Ей очень не хочется этого делать.
— Чёрт бы тебя побрал, — шипит Морис.
Он не может опираться ступнями на пол, они плотно стянуты эластичным бинтом, и Билли приходится этим воспользоваться. Она пересаживает Мориса на инвалидное кресло, потому что это её работа. Она должна следить за тем, чтобы всюду был порядок, чтобы режим соблюдался. Она вновь берётся за ручки кресла и неспешно везёт Мориса прочь из палаты: по длинному белому коридору с белыми лампами и синими креслами в выложенную плиткой ванную.
— Если ты не будешь слушаться, Морис, тебя никогда не оставят в покое, — говорит Билли, ступая мягким неслышным шагом по гладкому полу. На ней белые сандалии. — Они будут дёргать тебя снова и снова. Будут делать тебе больно. Ты, может быть, думаешь, что всё это ничего не значит по сравнению с тем, что ты чувствуешь. Но ты просто не представляешь, чем всё может обернуться. Никто не станет замечать тебя, только если ты будешь соблюдать установленный для всех режим. Это просто, можно быстро привыкнуть.
Привыкнуть есть из пластмассовой посуды. Слушать Малера и монологи. Смотреть телевизор каждый день с шести до восьми. Ложиться спать в девять часов. Можно привыкнуть ко всему. Морис пока просто не понимает, где он. Но он поймёт скоро.
В ванной Билли останавливает кресло напротив раковины, которая ниже других: отдельную для тех, кто не может ходить сам. Распаковывает зубную щётку, вымеряет температуру воды.
— Справлюсь без твоих грёбаных наставлений, — говорит Морис и едва не выхватывает щётку из её рук.
Конечно, он не справится. Морис выбирает сложный путь, и Билли остаётся только промолчать. Что бы ни случилось с ним здесь, он останется жив, в этом Билли уверена. Он не умрёт, как бы ни пытался. Только не в этом отделении.