— Ох… — снова вздыхает миссис Вилар. — Это плохо...
— Поправь меня, если я ошибаюсь, Хизер. Это произошло в тот день, когда похоронили твоего дядю?..
— Фреда. Дядю Фреда, да. У него дома был пожар, и он сгорел. Уснул с сигаретой, как нам сказали. Он курил, только когда напивался, трезвым никогда не курил. Мой дядя Фред сгорел у себя на кровати.
— Что, он даже не проснулся? — снова подаёт голос Терри.
— Он мог отравиться во сне угарным газом, — говорит Кеннет. Ему сорок шесть, но выглядит он старше всех в группе, даже старше мистера Катковски. У него глубоко морщинистое лицо, длинная чёлка каштанового цвета аккуратно заправлена за ухо. Кеннет приглаживает её каждый раз, когда что-то говорит.
— И что, прям не проснуться, просто лежать там и гореть?
— Вам же сказали, что он умер в постели, чего вы придираетесь, Терри! — орёт мистер Катковски. Он большой и грузный, сидит у стены на сдвоенном кресле. — Вечно вы придираетесь!
Терри молча показывает ладони. Все знают, что если мистер Катковски начинает орать, то остановиться он может нескоро.
— Всё нормально, мистер Катковски, — говорит доктор Гленистер. — Мы просто обсуждаем. Хизер, расскажи о своём дяде. Каким он был?
— Он был хорошим… добрым. Он был болен и… у него была тяжёлая жизнь. Ему очень не повезло. Он был несчастным. Я помню, как дядю Фреда выписали из больницы, когда мне было десять, мы устроили маленький праздник по этому поводу. Он улыбался, хотя ему было совсем не весело. Он вообще часто улыбался. Дядя Фред меня любил, он просто был болен.
— Он что-то делал с тобой, Хизер?
Она перепутывает одну рыжую прядь с другими, будто хочет сделать узел.
— Иногда он приходил в мою комнату, когда никто не мог этого видеть. Или бывало, что я гостила у него и мы оставались вдвоём в его квартире...
— Ох, это очень плохо... — вздыхает миссис Вилар.
— Он просил не шуметь, чтобы никого не разбудить.
— Какой подлец! — басит мистер Катковски.
— Почему ты никому не рассказывала, Хизер? — спрашивает Кеннет, поправляя чёлку, уже достаточно засаленную. — За такое его бы посадили на немалый срок.
— Дядя Фред говорил, что это наш секрет и что приличные девочки должны уметь хранить секреты. Он всегда очень ласково со мной разговаривал.
— Ну так ещё бы! — хмыкает Терри. — Педофилам иначе нельзя, у них по-другому не сработает! Это эксгибиционисты с огня да в полымя, а эти всё медленно...
— О Господи. — Кеннет прикладывает ладонь к лицу, но тут же снова начинает поправлять чёлку. Миссис Вилар уже страдальчески стонет.
— Да что вы вот это опять со своими теориями, Терри! — орёт мистер Катковски. — Всё о себе да о себе со своим эксгибиционизмом! Сели б лучше нормально, у вас на штанах дырка, мы ваш эксгибиционизм и так видим! Нет, подождите, доктор, меня останавливать. Разве я не прав? Каждый день этот Терри со своими теориями! Да он же нарочно себе штаны дырявит, будто я не знаю!
Генри хихикает в ладонь, доктор улыбается.
— Как я устала... — стонет миссис Вилар.
— Правда, Терри, сядь, пожалуйста, нормально и подтяни штаны, — говорит доктор Гленистер. — И давай сегодня без эксгибиционизма, мы обсуждаем совсем другую тему.
Терри, закатив глаза, сводит ноги и снова показывает ладони, уверяя, что замолчал. Неохотно, но всё-таки подтягивает больничные штаны, приподнимаясь с кресла.
— Хизер, почему ты решила отравиться именно в день похорон дяди Фреда? Ты так сильно переживала?
— Но ведь это… — Она напрягается, ведёт шеей, будто пытается выдавить из себя слова. — Это ведь моя вина. Что если я желала ему смерти...
— Ох, деточка, да тебе бы радоваться, что он помер… — скулит миссис Вилар.
— Будь я твоим отцом, я бы его сам убил! — орёт мистер Катковски.
— Вы не понимаете… Он ведь не хотел. Он просто был болен, у него была сложная жизнь, он был хорошим, ему просто не повезло.
— Да если б передохли все, кому я желал смерти, пол-Канады сейчас гнило бы в могилах! — восклицает Терри. Генри смеётся. — Но люди же не помирают только потому, что мы этого хотим.
— А почему умирают люди?
Все поворачиваются к Морису, когда он задаёт этот вопрос. Он сидит на своём инвалидном кресле, свободно бросив руки на соединённые колени. Его болезненно худые ноги сложены на правую сторону, можно подумать, что они парализованы.
— Кто решает, кому умирать?
— Господь… — говорит миссис Вилар.
— О, Господь... Ну если он так всемогущ, как говорят, тогда почему бы ему было не поинтересоваться мнением Хизер? Почему бы ему было не спросить, кому лучше умереть: ей или её дяде? «Ты должна жить, Хизер» — говорит Господь. «Но я хочу умереть, Господь» — говорит Хизер и пытается отравиться. Но Господь её не слышит. Он лучше знает, как должно быть. И в итоге Хизер оказывается в психушке и даже спустя пять лет не способна взять на себя ответственность за то, что желала сдохнуть своему дяде, который был собачьим дерьмом и научил её с детства ненавидеть себя. Этого хотел Всемогущий Господь?