И ровно в этот момент, будто он ждал, пока Билли покажется, Морис качает головой.
8.
Рисунок Мориса похож на грязного уродливого сипа с лысой морщинистой шеей. Он будто весь перепачкан кровью и гнилью. Рукава рубашки Мориса становятся чёрными и мокрыми, они сползают к локтям, открывая его забинтованные руки, и приходится делать ему перевязку, когда он заканчивает рисовать. Никого больше за столами не остаётся, Морис сидит один со своим сипом, ему не мешают.
Билли сама вычищает его руки, меняет бинты, тщательно вымывает заляпанный стол, убирает потёки на полу.
— Что с тобой не так? — спрашивает Морис. Он внимательно следит за действиями Билли.
Она не понимает вопроса. Тянется к ведру, чтобы пойти и вылить грязную воду, но Морис успевает перехватить руку, так что Билли вздрагивает. Смотрит, как его бледные пальцы вжимаются в кожу. Кажется, будто он хочет высосать из неё что-то, забрать жизненную силу, но получается только наоборот, он напитывает Билли собой, проскальзывает в её вены, и те начинают твердеть, покрываться каменной коркой. Она не вырывается, позволяя ему делать это. Стоит перед ним покорно.
— Что ты чувствуешь? — Морис конкретизирует свой вопрос.
— То же, что и ты.
— Хорошо, что я чувствую?
Конечно, Морис знает, что чувствует. Он хочет знать, что скажет Билли, хочет проверить её, понять, что она есть такое среди людей. Но для Билли не представляется возможным выразить его чувства словами. Она бы взяла кисточку и густо измазала в чёрную краску, а потом изрисовала бы ей ладони и лицо, изрисовала стены, пол, а потом взяла бы ещё красную краску, и ещё охру. Она бы окунала в краску пальцы и рисовала бы, пока не стёрла их в кровь. Она взяла бы ножницы и изрезала бы ими кожу и волосы, исцарапала мебель и окна. Билли не знает, что она может сказать.
Морис сжимает руку сильнее, тянет её на себя. Как тонкая струна оборачивается вокруг горла и затягивается всё туже и туже, ещё немного — плоть захлебнётся и лопнет.
— Ну же, — говорит требовательно, но тихо.
Никто их больше не слышит, в комнате пусто, доносятся приглушённые звуки отделения: кто-то тяжело шагает по коридору, кто-то со скрипом ворочается на кровати, из глубины этажа едва слышны отзвуки нервного припадка. Здесь никогда не бывает полной тишины, но к этому можно быстро привыкнуть. Иногда Билли кажется, что она не слышит совсем, совсем ничего, будто весь этаж мертвенно замирает на месте, будто время растягивает одно мгновение на долгие минуты. Сейчас она слышит громкое болезненно неспокойное дыхание Мориса.
Билли подаётся вперёд, преодолевая остаток расстояния, наполненный плотным, густо сжиженным воздухом, и целует Мориса в раскалённо горячий лоб холодными губами.
И тогда он отталкивает её от себя.
9.
Билли берёт ведро и идёт выливать воду. Она размышляет. Думает о рисунках Мориса. О его гнилостном сипе. Как и в первый раз, ей кажется, что это не просто нарисованная боль — она выдрана из самого нутра, выворочена на полотно. Смотреть на него непросто, как и на самого Мориса, и в то же время это уже что-то другое, отдельное. Билли думает, что Морису нужно рисовать чаще. Ему нужно больше бумаги, больше красок, больше воды. Ему совсем нельзя сидеть без дела.
Вечером, после ужина, когда другие пациенты смотрят кино по телевизору, Билли повторно вычищает раны Мориса. Ей кажется, что они уже выглядят лучше. Всё ещё жутко, но уже лучше. Теперь похоже на то, что когда-нибудь они всё-таки заживут. Билли копошится долго, неприятно, и если бы не лекарства, которые тоже начинают действовать так, как им положено, Морис наверняка бы уже придушил её.
Закончив, она уносит поднос со всей грязью, но потом возвращается со стулом и садится возле кровати Мориса. Он смотрит молча и пристально: чего это она уселась. Билли расправляет складки на халате и кладёт на него ладони.
— Я отвечу на твои вопросы, — говорит она. — Если ты ответишь на мои.
Морис подтягивает ноги ближе, садится спиной к подушке.
— Если я смогу ответить на один твой вопрос, то ты ответишь на один мой, — поясняет Билли.
— Хорошо, — быстро соглашается Морис. Он задумчиво прикусывает губу, продолжая буравить Билли взглядом, и первый вопрос выдаёт достаточно быстро. — Почему ты пришла в мою палату именно в тот самый момент, когда я порезал руки?