Первым делом она останавливается у большой кадки с густым кустом, который стоит у входа. Его листья похожи на кленовые, а цветки — на фонарики, оранжевые, с красными прожилками, часть из них уже осыпалась на пол. Рядом стоит лейка, и Билли присаживается проверить, есть ли внутри вода. Ещё осталась. Она поливает куст.
А почти сразу за ним стоит большой граммофон, который так и манит своим блестящим золотистым рупором, на нём выдавлен тонкий, изящный узор. Билли разглядывает его с разных сторон, находит рядом стопку пластинок. В стопке Рахманинов, Равель, Лист, Бах и одна пластинка Modern Talking, Билли вертит её в руках. Поднимает очки на макушку и, сощурившись, читает список песен.
— Моя мама любила их музыку, — говорит Морис, и она оборачивается.
Он стоит, прислонившись к стеклянному прилавку, наполненному всякой всячиной, и смотрит исподлобья куда-то мимо совсем другим взглядом, будто видит что-то, чего здесь сейчас нет, но когда-то было. Билли чувствует, как все её ощущения собираются в теле и напитывают грудную клетку, так что ей становится тесно дышать. Так странно — будто боль Мориса становится её собственной, локализованной.
— Она всегда подпевала таким красивым голосом и приглашала папу танцевать. А если он был занят, то брала один из гипсовых бюстов и танцевала с ним. Нэнси тогда поднималась ко мне в мастерскую и говорила, что мама опять включила своё старьё… Как же мне их не хватает, если бы ты только знала… — отчаянно выдыхает он сквозь слёзы и соскальзывает на пол, оставив костыли.
— Я знаю. — Билли осторожно подходит, не выпуская из рук пластинку, и садится рядом, прислоняется спиной к прилавку.
— Мы проводили здесь целые дни. Выходили из дома в семь утра, отвозили Нэнси в школу и ехали в лавку. Потом я забирал её после уроков. Она чаще всего сидела у меня в мастерской, делала там уроки, читала мне. Она была настоящим солнышком, могла рассмешить любого своими историями, знаешь... Я помню её с самого рождения, совсем ещё крошечной, мне показали её уже на второй день после родов, такую беззащитную, я боялся взять её на руки. Я её так любил, у меня никого никогда не было ближе… Я так скучаю, Господи, даже не представляю, как мне без них жить…
Морис утыкается мокрым лицом в плечо Билли и жмурится. Она осторожно берёт его ладонь, кладёт себе на ноги и сосредоточенно обводит линии на ней кончиком пальца.
— Они никуда не ушли, — говорит она. — Остались здесь навсегда. Ты вылечишь ноги, снова откроешь эту лавку и будешь приходить сюда каждый день. Вот для чего ты выжил, Морис. Чтобы твои мама, папа и сестра обрели бессмертие.
Морис поднимает голову, смотрит на Билли, но она не поворачивается. И он целует её в висок. Его губы горячие и влажные от слёз.
Билли вздрагивает, моргнув, и быстро отпускает его ладонь, снова берётся за пластинку и утыкается в неё подбородком. Они сидят в тишине теперь, и это спокойная, ровная тишина. Только если внимательно прислушаться, можно уловить тиканье часов в глубине лавки. Все часы висят на одной стене и показывают одно и то же время. Их там не меньше двух десятков. Склонив голову на бок, Билли разглядывает их со своего места. Больше всего ей нравятся круглые, с большими ровными цифрами.
Когда Нейтан заходит в лавку, негромко звякнув наддверным колокольчиком, он улыбается.
— Чего это вы тут сидите? — спрашивает.
— Мы слушаем бессмертие, — отвечает Билли, и её очки падают со лба на нос, когда она откидывает голову назад и соприкасается теменем с прилавком. Она снова поднимает их на лоб. — И ждём тебя, чтобы ты помог нам подняться.
Не спеша они выбираются из лавки, Морис запирает дверь и кладёт ключи в карман.
— Обратно в госпиталь? — спрашивает Нейтан уже в джипе.
Билли задумчиво поджимает губы.
— Нет, — говорит она через несколько секунд размышлений. — Едем на обед.
Они приезжают домой на Вторую улицу. Нейтан оставляет машину в гараже, Билли открывает дверь и ждёт, пока Морис преодолеет крыльцо. Марвин уже кричит из кухни:
— Опаздываете!
Ной прыгает по прихожей, вывалив язык и радостно обнюхивает гостя. Билли выпускает его на улицу, чтобы немного побегал.
— Вот дела! — восклицает Марвин, выбежав с полотенцем на плече. — Билл, ты хоть бы сказала, что у нас будут гости, я бы тогда что-нибудь сам приготовил, а не заказывал!
— Это Морис, — отвечает она.
— Марвин, отец Билла.
Морис рассеянно стоит, опираясь на свои костыли, тощий, длинный и бледный. Он слегка пожимает протянутую руку, большую и загорелую. У Марвина нет совсем ничего общего ни с Билли, ни с Нейтаном, он другой, и Морис чувствует себя растерянно в его громком активном обществе, пока ему показывают, где помыть руки и куда идти потом. Он гремит костылями по полу и возится у раковины, а когда добирается до кухни, она оказывается такой большой и красивой, что он невольно останавливается на пороге и смотрит по сторонам. Марвин гремит посудой, Нейтан помогает ему перенести еду на стол, а Билли уже сидит на стуле и вилкой ковыряется в своей тарелке, наводя в ней порядок.