Вместе с Морисом и коробками она идёт в комнату Нэнси. Ей было двенадцать, и Билли могла бы подумать, что эта комната выглядит так, как только и может выглядеть комната двенадцатилетней девочки, но когда она жила у Шейлы Ньюмен, её комната была очень скромной. А здесь всё очень ярко. Много кукол и мягких игрушек, зеркал, блёсток, рюшей, самых разных мелочей. Билли щурится, от обилия ярких цветов ей становится некомфортно. Это всё похоже на пытку — будто её положили на разделочную доску и режут, режут, режут на мелке кусочки.
Морис садится на кровать. Спина его сгорблена, лицо мокрое. Берёт игрушки по одной, смотрит на них, а потом складывает в коробку. Очень красивый, очень несчастный Морис. Билли подходит к нему, останавливается рядом и осторожно проводит дрожащими от боли пальцами по золотистой макушке. Он поднимает голову.
— Можешь уйти, если тебе из-за меня плохо, — говорит.
— Не могу, — отвечает она и садится рядом.
С минуту Морис сидит неподвижно и молча, а потом спрашивает:
— Ты думаешь, я покончу с собой?
— Лили Флэтчер думала, что если она умрёт, то никому не будет больно. Она думала, что у неё никого нет. Что она совсем одна. Она упала прямо к моим ногам. На ней была белая ночная рубашка и янтарные бусы.
Снова на время устанавливается тишина, а потом Морис говорит:
— Я не покончу с собой, Билли. Может быть, это таблетки, которые я ем уже второй месяц. От них всё время ужасная усталость и всё тело как будто из ваты, но и тишина внутри, не хочется всё изничтожить… и вообще мало что хочется. А может, я смотрю на тебя и думаю, что… это действительно эгоизм — взять и всё бросить.
Билли кивает. Они сидят так ещё какое-то время, а потом возвращаются к делу. Билли берёт для себя отдельную коробку и начинает аккуратно складывать в неё кукол, касаясь их почти невесомо. Вдвоём с Морисом они собирают все игрушки, книги и вещи в этой комнате, которые ещё могут и должны жить, только отдельные из них он откладывает в сторону, чтобы оставить.
— Нэнси очень любила «Алису в Стране Чудес», — рассказывает Морис. — Когда она звала кого-нибудь попить чаю, то всегда спрашивала: «Как насчёт того, чтобы пойти поотчаиваться с вареньем и сладкими булочками?» А если вдруг на завтрак был пудинг, то всегда говорила: «Здравствуйте, пудинг! Я Нэнси».
Иногда он просто отворачивается, молча вздыхает и шмыгает носом. Билли всё время молчит, взгляд её сосредоточен. Только когда они заканчивают, когда спускают коробки на первый этаж, она звонит Марвину и просит его приехать. Нейтан теперь часто занят на работе в полицейском участке. Вместе они отвозят вещи в церковь, а потом едут домой к Брукам на обед.
— Билл, ты в порядке? — спрашивает Марвин. — Выглядишь неважно.
Билли хмурится и ничего не отвечает. Тогда Марвин оборачивается назад.
— Морис! Вы ведь уже у нас были на обеде, верно? А я о вас так ничего и не знаю. Расскажите-ка о себе!
— Что вам рассказать, мистер Брук? — Морис сидит, почти прижавшись к двери, и придерживает свои костыли.
— О, зовите меня Марвином. Это Билл говорит, что я уже старый, но вы ей не верьте. — Он смеётся. — Кем вы работаете?
— Я реставратор.
— А, так это вашу лавку мы с Билли искали, верно? Антикварно-художественную. Которая на Лейкшор-роуд.
— Это лавка моей семьи. То есть… да, теперь она моя.
— О, я прошу прощения, что лезу в это личное, но что с ними случилось?
— Автомобильная авария. — Морис покрепче перехватывает ручку костыля. — Я… точно не помню, как это произошло. Это была большая авария на трассе, погибли и другие люди.
— Даже не могу представить, как вам тяжело сейчас. Но вы только не держите это в себе, хорошо? Если что, когда всё будет в порядке с ногами, приходите ко мне в тренировочный зал, у меня есть Чак и Зак, это деревянные мужики, которых можно дубасить сколько влезет. Так многие делают, между прочим, это нормально. Кстати, — Марвин делает паузу, чтобы преодолеть сложный поворот, а потом продолжает, — была у меня одна деваха, Джуди, Билл её знает. Она так мочила всех, что я прям пытался разобраться, что у неё за проблемы. Иной раз боялся её на ринг выпустить, так уж отрывалась. И выяснил, что папаша у неё чокнутый, хреново ей дома было, вот она и приходила, что называется, за терапией. Так что вы, если будет нужно… Не стесняйтесь, в общем. Главное не давить это внутрь себя.
— Спасибо… Марвин, — рассеянно отзывается Морис. — Я рисую.